Теперь они жаловались Анне Марии, что устали от балов, встреч, пирушек, фейерверков, бесконечных визитов. Подломились под тяжестью праздной жизни, — перекушали, перепили, извеселились вконец. «Я буду, в самом деле, доволен, когда закончится карнавал, который длится, правда, слишком долго… Фрейлейн фон Шиденхофен сейчас у госпожи фон Паули, и мы вместе ходим в оперу и redoute [на бал-маскарад]. Она весела и мудра, мы храбро танцевали вместе… Первый бал-маскарад в Зальцбурге, разумеется, уже состоялся. Было бы хорошо, чтобы и ты побывала на одном из них».
Это плохое утешение для Анны Марии, к тому же в одном из писем Наннерль отношение к этим зальцбуржским балам в их семье уже прозвучало однажды с презрительной откровенностью: « [Я] слыхала, что… 7 января будет дан первый бал, но я поберегу себя для Мюнхена, а наши балы предоставлю зальцбуржцам, которым неизвестно ничего лучше». Ну и ты можешь пойти повеселиться, разрешили Анне Марии, как Золушке, не забыв, при этом о напутствии. Ворчливом — от Леопольда: «Запирай все комнаты, когда уходишь, чтобы нельзя было ничего украсть», и — с шутливым нареканием — от Наннерль: «Кстати, канарейка жива еще, а синица, а малиновка, или вы дали птичкам умереть от голода?»
Этот карнавал 1775 года с семейными празднествами в связи с постановкой Мнимой садовницы завершился — как это ни прискорбно — без Анны Марии. Их было не так много в её жизни, подобных праздников, за что её лишили этого — из экономии?
Благо, что следующий праздник по поводу постановки оперы «Идоменей», случившийся в Мюнхене спустя пять с лишним лет, не травмировал больше их души — Вольфганга, Наннерль, Леопольда, — Анна Мария наблюдала за ними уже с Небес.
Их последний Мюнхен-80 (год постановки «Идоменея») памятен Моцартам, сменяющимися кадрами шумного перрона: реплики, курьезные происшествия, нежданные встречи, анекдотические истории. До отъезда еще полчаса, еще никто не спешит прощаться, но предчувствие расставания уже носится в воздухе. Проводы, еще никем из них неосознанные, складываются в моем сознании в жалистую картинку с отходящим поездом и Вольфгангом на площадке последнего вагона, куда уже никак не впрыгнуть ни Наннерль, ни тем более Леопольду, ни той же Трезль, ни пёске Пимперль, ни всей их зальцбуржской компании. «Береги свое здоровье, — напутствует сына на всю оставшуюся ему короткую жизнь Леопольд, — не ложись поздно спать, молодые люди, особенно при умственной работе, должны высыпаться, иначе изнашиваются нервы, портится желудок и наступает истощение… это вовсе не шутки». В глазах слезы, но острóты, дурачества, как и раньше, перекрывают всё. Только чувствительная Пимперль, нюхом чует сквознячок разлуки, гуляющий по квартире, и уже не успокоится никогда. На каждый «стук входной двери, пёска, вся превратясь в слух, бросается в прихожую, [думая], что ты идешь, и потом тщетно ищет тебя в твоей комнате».
Осень была поздней в 80-м — бессолнечной, безветренной. Запорошила желтой листвой землю, прощально выглядывавшей из-под первого снега. Сразу в доме стало промозгло, сыро, и сама квартира сузилась, ужалась, нахохлилась. Даже служанка Трезль ощутила свое сиротство. «Она не хочет больше у нас оставаться, потому что нет тебя, так и знай, когда нам пишешь, то напиши что-нибудь и для неё, потому что она жалуется, что ты о ней так мало думаешь», «иначе начнется величайшее томление. Девица-то дура!»
Обошли квартиру — твоя старая обувь, твой детский стульчик, твоя комната; задержались, перешли в гостиную — твое перо на пианофорте, твое место пустующее (любимое) на диване, твой… Обошли дом — твоё окно, твой вид из окна, твои соседи, твоя улица, твой путь в собор Св. Петра, обломанная тобой ветка… Обошли округу — дома твоих друзей (здесь, там, на той стороне), твой храм, твоя ратуша, ворота — твой въезд в город… Обошли город — твой Зальцбург, пустой без тебя, живет, вернее, делает вид, что всё еще живет, если даже близкая смерть императрицы для кое-кого из его жителей уже не кажется событием, а лишь досадным недоразумением. «Она может сыграть с нами преотличную шутку. Если умрет теперь, то опера, еще может быть сыгранной, но если она преставится позднее, всё моё счастье вылетит в трубу». Так, запросто, оттолкнув локтем императрицу, готовую предстать пред Господом, Наннерль помчалась в Мюнхен на их семейный праздник.