Мой голос за кадром: «Им кажется — Бог отвернулся, забыл, потерял их из виду. Но это они забыли о Нём, — ослабели, одеревенели, помрачились сознанием, — и сразу же стали чужими этому миру, а мир к ним враждебным и жестоким».
ТЕНЕТА ЛЮБВИ
«Каждую ночь маленький Вольферль ждáл их. И они прилетали к нему прямо в постель — лунные девы струились из залитого светом окна в темную комнату. Он их чуял, слышал, прикасался к ним. Наваждение тайное, глубоко интимное. Они заполняли собой пространство, населяя весь мир. Они порхали, толкались, щебетали. Отовсюду его дразнили их розовые ушки, увлажненные чувством глаза, взмахи черных ресниц, губки — надутые, в улыбке, строго сомкнутые, дразнящие розовым язычком. Их бледные пальчики в прохладной испарине, вот-вот готовые растаять в его жаркой ладони, и выбившаяся прядка волос, и душистое испарение — всё говорило: опасность, болото…»
Это место в сценарии, царапнув, сковырнуло струп моих детских воспоминаний. Слава Богу, что мальчишки, достигнув возраста любви, застенчивы, глупы и нерешительны до такой степени, что тех, кто запустил свой пальчик в их сердце, они боязливо обходят стороной, больше всего на свете опасаясь, что их чувства будут обнаружены единственной, что она всё прочтет у них на лице. Их нервная система как бы обкатывается перед этим непростым испытанием — крещением любовью настоящей.
Но, избегая тех, в кого они влюблены, мальчишки не могут уберечься от прочих, кто влюблен в них. Чаще всего, исстрадавшись по идеальной возлюбленной, они уступают тем, кто рядом; и первое реальное любовное приключение случается с девушкой, в которую они, на самом деле, не влюблены. Они еще не догадываются об этом. Они еще не сознают, что волнует их само соприкосновение с девочкой-женщиной. Серьезность таких свиданий с приглашением в «Макдональдс», с гулянием до темноты, с разговорами о вещах взрослых, а не щипки, шуточки или грубости, — пробуждает в них мужчину, заставляя по-новому оценить себя, вырасти в собственных глазах. В первом поцелуе бóльше сокровенной интимности, чем даже в первой близости: одна планета столкнулась с другой — космический ужас, а не горячка похоти, когда не соображают, не помнят — что и как — беспомощность с обеих сторон, недоумение, стыд и полное разочарование. К несчастью, в юности, мы все ошибочно принимаем разбухшие семенные железы за роковую страсть, за любовь, над которой смеёмся, повзрослев. И Вольфганг в одном из своих писем вспомнит о своей детской возлюбленной, дочки булочника, и язвительно расскажет отцу, как они танцевали с нею в кабачке «Штерн», и как им казалось, что они никогда не расстанутся. Но наступило утро, очарование рассеялось, лица посерели, чувства отяжелели, всё заволокла физическая усталость. Мария Оттилия Файерль (1755 — 1796) — брошенная им и осмеянная, была бы совсем забытой, если бы не её возвращение из монастыря и слухи о том, что она это сделала ради Вольфганга, чтобы удержать его в Зальцбурге…
Она прожила недолго, умерла пять лет спустя после смерти Моцарта.
Очень рано я понял, что девочки бывают двух родов: одни ничем от тебя не отличаются, кроме половых признаков, но это любопытство легко удовлетворить — с ними у меня никогда ничего не было, кроме жалких приступов похоти, о чем всегда вспоминаю со стыдом. Но есть среди них такие, которые принадлежат к особой касте — они не от мира твоего, непостижимы, таинственны. С такими можно прожить жизнь, опускаясь временами до бытовых ссор и разборок, но однажды, оглянувшись, ахнуть: Боже, это ведь она — и она со мной, как это могло случиться; она — из плоти и крови, я живу с нею рядом — уму непостижимо…
Это было под Новый год. Едва познакомившись, я привел её к моему хорошему другу. «Это, старый, другое дело» — сказал он, увидев её. От моих прежних подружек он впадал в уныние. Я думаю, что если бы Вольфганг привел ко мне Лиз под Новый год — румяную с мороза, сверкающую снежинками в волосах, я бы тоже сказал ему: «это, старый, другое дело».
…Я помню темные Знаменские переулки, низкие дома начала позапрошлого века или середины предыдущего. В окнах ёлки, тени, люстры. В одном из них — настольная лампа под зеленым абажуром, и мужчина, склонившийся над листом ватмана (почему-то очень я ему позавидовал). И мне захотелось с моей «Лиз» тоже оказаться сейчас в полутьме комнаты со старинной мебелью. Пусть играет музыка, лучше фортепьяно, лучше Моцарта. Мы с нею говорим, мы держимся за руки, мы смотрим в окно на новогоднюю Москву. Мы не смеем целоваться. Нам хочется разделить радость нашей встречи с друзьями, мы идем в гости. Темными дворами, мимо белых сугробов, заляпанных светом, под хруст снега — к подъезду. Дверь с трудом поддается, удерживаемая ржавой пружиной, и резко захлопывается у нас за спиной. Ступеньки отбиты, внутри воняет кошками. «Дзынь» — и дверь квартиры открывается. Вольфганг, пропустив нас, шепчет мне на ухо: «Это, старый, другое дело». Я смеюсь над собственными фантазиями, и мне хорошо.