Режиссер почмокал трубку, вминая большим пальцем свежий табак. «Леопольд, — и он обернулся к актеру, утвержденному на эту роль, — окинет взглядом обшарпанную квартирку и четырех сестер за столом в немом ожидании глазеющих на Вольфганга и разведет руками. Что их ждет, полуголодных девочек? Как их сбыть замуж, когда бедность налицо? Вольфганг, конечно, незавидный жених, без денег, без титулов, но с талантом, сам, чай, пристроится и девочку пристроит, — думает мамаша Вебер. Готов заниматься с Лиз вокалом бесплатно, пишет ей арию, представит при дворе как певицу. Леопольд очень хорошо понимает их надежды, даже из Зальцбурга он видит их заискивающие взгляды».
«Но Лиз не одна из них, — оживился я, входя в роль, …из этих девочек, тупящих глазки, когда к ним обращаются с вопросом?»
«Она и не сестра им, и даже не дочь старикам Веберам. Белоснежный лебедь, залетевший в теплый уютный курятник. Что может быть общего между этой царственной птицей и „Серой Шейкой“, например, их третьей дочерью. Разве что разрез глаз, который Констанца унаследовала от матери. „Серая Шейка“ — ключница, цыплячья грудь, нервный тик, если волнуется, когда к ней обращаются, начинает быстро-быстро моргать, лицо искажает детская мольба — не троньте меня, я ничего не знаю, плохо вас слышу, еще хуже понимаю… что-что-что-что… что вы хотите? [Агния вскинула глаза на режиссера, но промолчала] Констанца грубый шарж на Лиз. Уж очень надо ей примелькаться, чтобы в ней разглядели сестру его принцессы… А где она, наша Лиз? [и ассистентка, подскочив к режиссеру, затараторила вполголоса, оглядываясь на артистов] Я ей разрешил?.. приходить только на съемки? Вызвать! Я должен метать бисер… перед кем? [каблучки ассистентки, торопливо удаляясь, стучали уже где-то там, у дверей павильона] Перед кем… тьфу… кто там еще?.. [нервно массирует он пальцы] Старшая Жозефа? Да, грубая, ревнивая, неуклюжая, ну, очень большая, руки, как у прачки. Поёт, но разве у неё голос Лиз. О младшей замарашке Софи говорить нечего. И разве может Лиз быть дочерью этой уважаемой женщины — костлявой, с желтой шеей, почерневшим лицом, с опушкой темных волосков над губой? И отец её больше похож на истопника или садовника. Умный Леопольд сказал бы о нем: „тряпка“. Тык-мык по жизни и — всё мимо денег, хорошего места, уважения супруги».
«Это я́ их так вижу? — осмеливаюсь влезть я с вопросом, меня задели его язвительные характеристики. — Касательно Лиз, её сестер, матери — да [краем глаза я поймал на себе взгляд Агнии], но кроме Констанцы. И уж точно, сам Вебер мне нравится [и я пролистал сценарий]. Вот: „За исключением внешности, вы похожи [с господином Вебером] и в ваших характерах, и в манере мыслить… Я слышал человека, говорящего, как вы“, — он его сравнивает со своим отцом, для него это не пустые слова. Врать он не умеет и в корысти его точно не заподозришь, а богатая жена — синоним корысти. Нет, я „ни за что не женюсь на деньгах“. Я хочу сам сделать свою жену счастливой. Да, у меня нет поместья, нет богатого наследства, но у меня есть талант; а если хорошо потрудиться, то и фортуна будет благосклонна — моя жена ни в чем не будет нуждаться. Богач может разориться, наследство можно легко пустить по ветру. Но „наше богатство умирает вместе с нами, оно у нас в голове, его никто не может отнять, ни один человек, разве что отсекут нам голову, а тогда уже всё равно“. Нет, скупердяем он не стал и в партии карьеристов не состоял, не вероломен, не злопамятен, не мелочен».