Я не стал даже оборачиваться, а только прибавил шаг.
Кто знает, что с ними случиться в дальнейшем или уже случилось. Может быть, им ещё представиться возможность ещё раз встретиться с дочерью и законной супругой Антона. А может и не представиться. Почему я так много о них думаю? В конце концов, я довёл их до убежища. И вообще, они мне чужие люди. Нас ничего уже давно не связывает.
Мысль о том, что, может быть, стоило оставить ребенка в убежище на той же станции метро, куда я привёл Галину с Антоном, не оставляет меня. Но я в который раз повторяю себе, что с этой тетей Гадиной (в этот раз я не оговорился) его жизнь там обречена.
Но ребенок с его крохотными ножками не мог двигаться быстро. От жары он устал и просто валился с ног на ходу.
Я наклонился, чтобы взять его на руки. И тут мне прилетел удар в спину.
Это был не столько удар, сколько толчок. Я едва смог устоять на ногах. Падать мне было никак нельзя. Малыш был уже у меня на руках.
Это Антон налетел на меня. По его лицу нельзя было определить, из каких чувств ненависти он набросился на меня. Совершенно ничего нельзя было определить по его лицу. А вот по облику Галины можно было сказать многое. Она стояла дальше Антона и указывала на меня своим длинным и кривым пальцем. Лицо её было обезображено гримасой отупения и усталости. Щёки её горели раскаленным металлом. А зрачков глаз совсем не было видно.
Я приосанился и стал отходить спиной.
Я услышал неизвестный мне доселе звук, который преобразился в моем понимании в слова, «Отдай! Отдай!». Эти звуки доносились из раскрытой пасти Галины.
«Что за чудесная пора. Надо валить пока совсем не расцвело!».
Я схватил ребенка и побежал прочь.
Бежал тротуарами и не оглядывался. Вихлял между посадками и путал следы. В моей голове ещё шумели звуки, похожие на голоса. Но я не уверен, что это были звуки, которые способен издать человек. Поэтому я бежал, захлебываясь угарным воздухом, и боялся оглянуться.
Наконец я выдохся. Запас моих сил иссяк. Я остановился в кустах. Ребенок сопел на моих руках. Он был без сознания, а может просто спал. Я не сильно разбираюсь в детях. Своих пока не успел завести.
«Вроде обошлось, - выдохнул я. - Можно расслабиться... Какой расслабиться, Саша! - Моментально прилетела оплеуха от моего же подсознания».
Но передохнуть то всё равно необходимо. Иначе я сейчас кровью харкать буду.
Малыша положил на землю, а сам хотел опереться спиной о жиденькие стебельки куста, но провалился и оказался в зарослях на лопатках. Пришло ощущение защиты. Меня никто не видит. И я никого не вижу. Я закрыл глаза и мгновенно провалился ещё глубже. Но это было уже во сне. Чувство тревоги ни на миг не оставляло меня даже в полёте сказочных фантазий. И мне снилось, что я вижу себя толи со стороны, толи с верху. Наблюдаю за собой, как я сплю. Охраняю свой покой.
«Но всё не так как кажется!».
Во круг моего тела всё тихо и спокойно. Вдруг духота стала исчезать, испаряться. Будто в аэрогриле сменили режим. Подул освежающий ветерок. Легкий ветерок. Едва уловимый. Но я кожей почувствовал прохладу и свежесть. Возможно без этого послабления я бы уже не проснулся, а запекся бы в кустарнике, в котором и уснул.
Малыш лежал рядом. Он почувствовал тоже, что и я. Он продолжал мирно сопеть, и лишь когда глубоко вдохнул свежего воздуха, на его спящем личике появилась улыбка.
Дул слабый ветерок шевелил рябинник, защищавшие нас от чужих взглядов. Длинные и острозубые листья мерно подрагивали. Но что-то встревожило мой сон.
Вдруг я увидел, как хилые ветки рябинового куста зашевелились. Почудилось мне сквозь сон, что усилился ветер. Но ощущал я всё наоборот. Снова настал полный штиль. И тишина. Духота и зной пока не ощущались. Только ветки кустарника шевелились, будто в них рыскает какой-то зверь. Я не хочу просыпаться. Мне интересно досмотреть этот удивительный сон.
Кустарник замолчал и замер. Тихо-тихо словно кто-то открывает дверь без скрипа. Чтобы не потревожить спящих, пушистую ветку рябинника стали тянуть в сторону. Открылась красная распухшая клешня. Следом из глубины зарослей всплыла керамическая маска. Такие поделки готовят в печах при температуре тысяча двести градусов.