— Сумасшедшая и есть, — сказал Генри. — Нашла кому верить!
Хилари невесело рассмеялась:
— Сумасшедшая где? В моем сне или в жизни? Ты, кажется, забыл, что я просто рассказываю тебе свой сон — или то, что ты считаешь моим сном. И в моем сне она была вовсе не сумасшедшей, а просто до смерти напуганной, и, поскольку это все же мой сон, кому лучше знать, как не мне? В любом случае потом я спросила ее об этом напрямик.
— Спросила о чем?
— Ну, сумасшедшая она или нет. Что-то в таком духе. А она ответила, что ни в коем случае, хотя это чудовище — Мерсер опять же — действительно сводит ее с ума. Потом расплакалась в три ручья и заявила, что хочет умереть. И как раз в тот момент, когда мне казалось, что она совсем уже готова рассказать мне все, что только знает, она вдруг замкнулась, как устрица, вырвала руку, сбежала от меня на кухню и захлопнула дверь. Не знаю уж, сколько миль я отшагала после этого, прежде чем попала в Ледлингтон, но, когда я увидела первый фонарь, клянусь, я с трудом удержалась от того, чтобы его не расцеловать.
Генри молчал. Он пытался понять, что в истории Хилари было правдой, а что — следствием сотрясения. Как это представлялось ему, Хилари свалилась с велосипеда и, оглушенная, направилась куда-то через поля. Если она действительно видела миссис Мерсер, та говорила на редкость странные вещи. Только вот неясно было, существовала миссис Мерсер в действительности или все это Хилари лишь привиделось? Его первоначальная уверенность в последнем успела значительно пошатнуться. Хилари вовсе не выглядела как человек, перенесший сотрясение мозга. Она не путалась и не выглядела сонливой или возбужденной — она выглядела уставшей. Уже одно то, что она не пришла в ярость и не бросилась сломя голову на защиту своей истории, поколебало его уверенность больше, чем что бы то ни было еще. Хилари с ее взрывным характером не пришла в ярость — она просто отстаивала свою историю со спокойствием, на редкость убедительным.
— Ты все еще мне не веришь? — раздался вдруг голос у него над ухом. В голосе отчетливо звучали негодующие нотки, но в целом он был подкупающе нежным. Генри нравились нежные голоса. Он тут же растаял.
— Хилари.
— Да, милый?
— Я что хотел сказать. Как бы это получше выразить… В общем, ты точно уверена, что все это было на самом деле?
— Вот те крест!
— И ты уверена, что это тебе не приснилось?
— Абсолютно. Генри, все это случилось на самом деле.
— Ну хорошо, допустим, это случилось. Не знаю, так это или нет, но — допустим.
— И что именно мы допустим?
— Давай вернемся к столкновению. Ты говоришь, в машине, которая пыталась тебя сбить, было двое мужчин?
— Двое, — твердо ответила Хилари.
— Ты их видела?
— Нет.
— Тогда откуда ты можешь знать, что их было двое?
Хилари торжествующе показала ему язык.
— Потому что они меня поднимали. Один взял меня за плечи, а другой — за ноги. И потом, они разговаривали. Я же тебе говорила! Один из них сказал: «Быстрее! Пока она не очнулась». Не думаю, чтобы он говорил это мне.
— А ты узнала голос?
— Нет, — с искренним сожалением призналась Хилари. А как все было бы просто замечательно, если бы она узнала голос Мерсера и могла бы подтвердить это под присягой! Но она не узнала, не могла подтвердить и вынуждена была в этом признаться, к слову сказать, еще больше убедив Генри, что это ей не приснилось, потому что в противном случае она непременно бы приписала голос Мерсеру.
Генри нахмурился и спросил:
— Ты слышала только один голос?
— Да. Но несли меня точно двое. Принесли на дорогу, бросили лицом вниз и забрались в машину, чтобы меня переехать.
Генри заметно посерьезнел. Жутковатый сон, если это, конечно, сон. А если нет? Ему вдруг показалось, что он идет над пропастью по мосту, который может в любую секунду рухнуть. Он уже ощущал, как дрожит под его ногами опора, готовая обрушиться при следующем же его шаге. Если на жизнь Хилари действительно покушались, для этого должны были быть очень серьезные причины. И, хотя сама попытка не удалась, причины остались. И если они смогли подтолкнуть кого-то к убийству один раз, не значит ли это, что будет и второй? Он взмолился, чтобы все это оказалось лишь дурным сном.