— Опять чем-то недовольна? — грубо спросил он.
— Нет, Альфред.
Хилари представить себе не могла, каким образом миссис Мерсер удалось так быстро взять себя в руки. Ее голос звучал почти естественно. К несчастью, только почти.
— Нет, Альфред! — передразнил Мерсер. — Ничего другого я от тебя и не ждал. «Ты проболталась этой чертовой девке?» Нет, Альфред! «Ты встречалась с ней? Говорила? Видела, как она шныряет, вынюхивая, вокруг коттеджа?» Нет, Альфред! И каждый раз — каждый чертовый раз — это было «да, да, да!». Ты, проклятая размазня!
Хилари могла только догадываться, каких усилий стоило миссис Мерсер ответить:
— Я не понимаю тебя, Альфред. Я ничего такого не делала.
— Ну, конечно! Не делала! И в поезде, надо думать, ты с ней тоже не говорила?
— Я ведь уже объясняла тебе, Альфред: я только спросила ее о миссис Грей.
Миссис Мерсер явно начинала сдавать. Такое страшное напряжение было ей не по силам. Ее голос задрожал.
— И кой черт тебя дернул вообще с ней заговорить? Ну кто тебя об этом просил? Ведь дело было закрыто! Джеффри Грей преспокойно сидит в тюрьме! Если бы ты держала язык за зубами, все было бы в порядке. И как, интересно, я могу тебе после этого доверять?
— Я никогда ничего не говорила, клянусь тебе!
Голос Альфреда Мерсера упал до зловещего шепота:
— А почему тогда она потащилась в Ледлингтон? Что она делала на дороге в Ледстоу? И неужели она оказалась бы в том коттедже, если бы ты по доброте душевной не дала ей понять, что знаешь, как можно вытащить ее обожаемого мистера Грея из тюрьмы?
— Я ничего не говорила ей, Альфред. Ничего!
— О да! Ты никому ничего не говоришь. Если бы я сам не нашел следы ее ботинок за коттеджем, так бы и не знал, что она была там и что-то вынюхивала. И как, интересно, я могу знать, что именно ты в тот раз ей наговорила? Да я даже не могу быть уверен, что ты не сдала нас полиции!
— Я поклянусь на Библии! — в отчаянии вскричала миссис Мерсер. Ее голос сорвался, и она зарыдала.
— Заткнись! — бросил Мерсер. — Это тебе не поможет. Дверь закрыта, внешняя — тоже. Никто тебя не услышит, хоть ты тут оборись. Здесь и своих крикунов хватает — я тебе уже говорил. Потому-то мы сюда и приехали, Лу. Через лестничную площадку живет парень, который напивается минимум трижды в неделю, не считая воскресений, и после этого бьет жену, и, когда он ее бьет, она кричит как резаная. Так, мне говорили, кричит, что просто волосы встают дыбом. Только вчера обсуждал это на лестнице с одним парнем. Просто ужас, говорит, как кричит. А когда я спросил у него: «А что же соседи?», он рассмеялся и сказал: «Да они все уже привыкли». «Неужели даже полицию никто не вызовет?» — спрашиваю, а он отвечает: «Будто им делать больше нечего, чем в семейные дела лезть, а если бы вдруг и полезли, потом долго бы еще жалели». Так что криком тут не поможешь, Лу.
Наступила тишина. Потом что-то прошелестело по полу, и Хилари мысленно увидела картину, которую застала, войдя в комнату: миссис Мерсер, отступившую к стене и вцепившуюся в спинку кровати. Она так ясно увидела ее перекошенное ужасом лицо, будто дверцы шкафа были распахнуты настежь. Потом тишину нарушил жесткий голос Мерсера:
— Ну, хватит! Теперь будь умницей. Подойди сюда, сядь за стол и пиши, что я тебе скажу.
Хилари услышала, как у миссис Мерсер вырвался вздох облегчения. Она явно ждала другого. Замерев от ужаса, она приготовилась уже к боли и смерти, и теперь, когда ей приказывали всего-навсего подойти к столу и написать что-то, она ожила и, всхлипнув, начала дышать снова.
— Что мне писать, Альфред?
— Подойди и сядь. Я скажу что.
Хилари снова услышала шаркающие шаги — медлительные, усталые шаги по дощатому полу. Потом скрипнул стул, зашуршала бумага, и снова раздался голос Альфреда Мерсера:
— Напишешь, что я скажу, и не вздумай возиться с этим весь день. У тебя вполне прилично получается, когда захочешь. Если что-нибудь пропустишь или, наоборот, добавишь, пеняй на себя. Поехали. Сверху поставь число: двадцать седьмое ноября. Теперь с красной строки. «Я не могу больше этого выносить. Я совершила тяжкий грех и должна покаяться, чтобы мистер Джеффри Грей смог обрести наконец свободу».
Раздался скрип отодвигаемого стула и взволнованный лепет миссис Мерсер.
— Что ты задумал? Ты говорил, что сердце мне вырежешь, если я проболтаюсь.
— Ты будешь писать или нет? — заорал Мерсер. — Значит, нет. Видишь этот нож, Лу? Видишь? Он острый. Хочешь проверить, насколько он острый? Не хочешь. Тогда садись и пиши, что тебя велят.