— Какая же я идиотка! — простонала Хилари.
Генри был совершенно с этим согласен.
Глава 36
Гарриет Сент-Джаст обвела взглядом свой демонстрационный зал и решила, что дела идут очень даже неплохо. Эти небольшие показы в узком кругу оказались просто находкой. Билеты вырывали с руками, а вырвав, спрашивали, можно ли привести друзей, и, приведя их, обязательно что-то покупали, пребывая в счастливом заблуждении, что тем самым возвращают себе молодость, а вместе с ней неземную грацию, стройность и красоту ее лучшей модели Ивонны.
Марион, вне всякого сомнения, стоила тех денег, которые Гарриет ей платила. Тем не менее ей ни в коем случае не следовало худеть и дальше. Платья, конечно, смотрелись на ней изумительно, но стоило ей похудеть хоть еще немного, и смотреться им будет уже просто не на чем. Гарриет закусила губу. В свободное от работы время она очень переживала за Марион Грей.
Сейчас, правда, никакой Марион Грей не было — была только Ивонна, демонстрировавшая черное вечернее платье с закрытым горлом и длинными облегающими рукавами с припуском на запястьях. Платье называлось «Triste Journee [15]».
Оно было пошито из плотного крепа в простом, но трагическом стиле. Марион носила его со странным удовлетворением, как если бы это был траур по уже умершему Джефу. Она медленно шла вдоль круга заинтересованных женщин, чуть наклонив голову, опустив глаза и думая о чем-то совершенно другом. Обрывки фраз и восклицаний доносились до нее, скользя мимо сознания. Ей пришлось повернуться, остановиться и сделать еще один круг.
Потом Гарриет ей кивнула, и она вышла, разминувшись в дверях с Селиной, облаченной в кричащий оранжевый костюм — настолько же жизнеутверждающий, насколько депрессивным был «Хмурый день» Марион.
В примерочной к ней подскочила необычайно взволнованная Флора.
— Дорогая, тебя требуют! К телефону. Междугородний звонок. Из Глазго. Мне кажется, это твоя маленькая кузина. Я говорила ей, что у нас показ, но она сказала, что это важнее, чем все показы на свете, вместе взятые, поэтому…
Марион давно уже кричала в трубку: «Алло! Алло!», и Флоре пришлось умолкнуть. Она услышала, как Марион сказала: «Хилари!», а потом: «Что?», и по какой-то странной причине вдруг обнаружила, что решительно не может сейчас уйти. Отойдя к дверям, она остановилась там и внимательно следила за Марион, которая слепо протянула руку и, нащупав стол Гарриет, тяжело на него оперлась. Она не произнесла больше ни слова. Она только слушала, все больше и больше наваливаясь на стол.
У Флоры не было сил ни уйти, ни хотя бы отвести от Марион взгляда. Она завороженно смотрела, как лицо Марион меняется прямо на ее глазах. Это было все равно что смотреть на тающий лед или восход солнца: столько же нежности, тепла и света. Флора прекрасно знала, что не должна смотреть, но ее доброе и отзывчивое сердце просто разрывалось от беспокойства. Она не имела ни малейшего представления, сколько прошло времени, прежде чем Марион повесила трубку и бросилась к ней со слезами на глазах — глазах, которые вновь были нежными и молодыми. Она схватила пухлые руки Флоры и сжала их так, словно они были самыми близкими подругами. Это был один из тех моментов, когда кажется, что в мире существуют только друзья, и хочется с каждым поделиться своей радостью. Голосом ребенка, который только что проснулся от страшного сна, Марион проговорила:
— Все будет хорошо, Флора. Все будет хорошо.
Флора почувствовала, что ее глаза тоже наполняются слезами. Она никогда не могла удержаться, если рядом кто-нибудь плакал.
— Дорогая моя, что? Что случилось?
Но Марион лишь повторяла:
— Все будет хорошо, Флора. Все будет хорошо. Хилари говорит, все будет хорошо.
На другом конце линии Хилари бросилась Генри на шею прямо в телефонной будке на виду чуть ли не всей гостиницы.
— Генри! Она даже ничего не сказала! Ока просто не могла говорить! Генри, я сейчас расплачусь!
— Ты не можешь расплакаться прямо здесь.
— Могу. Я уже начинаю.
— Нет, не можешь!
Комната отдыха оказалась занята. По обе стороны от камина вязали что-то две пожилые дамы. А когда Генри и Хилари отыскали наконец пустующее помещение, ей уже расхотелось плакать. Она спряталась в руках Генри и потерлась затылком о его подбородок.