— Как и я. — Рейф смотрел ей в глаза. — Ты себя хорошо чувствуешь?
— А разве я плохо выгляжу?
Рейф продолжал смотреть на нее. Из ее глаз исчезло напряженное терпение, но оно оставило в них свою тень. Лайл уже не была такой истощенной, как раньше. На ее щеках то появлялся, то исчезал нежный румянец. Она сделала новую прическу. Волосы ее сияли, как бледное золото, как зимнее солнце. Рейф сказал:
— Сделка завершена. Тэнфилд теперь принадлежит Тэтхему.
Лайл отвела взгляд. У нее перехватило дыхание. Вновь набрав воздуха, она спросила мягко:
— Тебе жаль?
— Жаль? Я полон благодарности Тэтхему! — Рейф оттолкнул стул и поднялся. — Я думал, он пойдет на попятный, когда начнется война, но ничего подобного: он терпеливо ждал, и едва суд подтвердил завещание, Тэтхем сразу же оказался тут как тут, дрожа от нетерпения, готовый подписать чек и немедленно въехать в дом.
Наступило молчание. Рейф подошел к окну и встал спиной к Лайл. Мокрый тротуар, напротив — ряд домов, бледное голубое небо. Он отрывисто произнес:
— Мэнор я сохранил.
— Как хорошо! — В ее голосе прозвучала радость.
Рейф сказал не оборачиваясь:
— Тебе он нравился.
— Я его очень любила. Он был такой дружелюбный, чувствовалось, что там жили милые люди, которые любили друг друга.
— Там жили мои родители. Они очень любили друг друга.
Снова повисла пауза.
Очень странно для Рейфа не находить слов.
Он слегка повернулся и сказал просто:
— Ты знаешь, что мне дали работу?
— Да. Тебе интересно?
— Очень. Я мог бы жить в Мэноре, но… Не думаю, что буду.
— О!
Рейф начал накручивать на запястье шнурок от занавесок.
— Не думаю, что ты еще когда-нибудь захочешь увидеть это место.
— Почему?
— Мне кажется, тебе должно быть отвратительно видеть кого-нибудь или что-нибудь, напоминающее о Тэнфилде.
— Почему?
Лайл увидела, как его брови поднялись, странно изогнувшись. Загадочная улыбка тронула его губы и исчезла.
— Есть множество причин, моя дорогая.
На мгновение к нему вернулся прежний легкий тон. Потом голос его задрожал и сорвался. Он размотал шнурок и отбросил его обратно на окно. Шарик из слоновой кости стукнул о стекло.
— О Лайл, я так тебя люблю!
Это настолько поразило ее, что она даже лишилась способности думать. В ней заговорило что-то более примитивное, чем разум. Поэтому Лайл смогла лишь произнести:
— Правда?
— Разве ты не знала?
Она покачала головой.
— Ты сказал, что ненавидишь меня.
Рейф засмеялся странным, отрывистым смехом.
— Мне нужно было заставить тебя уехать. Ты была в опасности. Неужели ты и вправду могла подумать, что я тебя ненавижу?
Лайл прижала руку к щеке тем прежним жестом, что всегда трогал его сердце. Жест этот значил: «Я беззащитна, я не знаю, что делать».
Рейф придвинул стул к ее стулу и сел на подлокотник.
— Давай поговорим об этом. Я этого хочу. Я хотел с тех самых пор, но не могу подобрать нужных слов…
Она смотрела на него снизу вверх, румянец то вспыхивал на ее щеках, то исчезал.
— Почему?
— Потому что я исчерпал их. Я встречался со множеством девушек, но все это была лишь игра — очень приятная, пока роман длится, а когда кончается — никакой душевной боли. Любовь прошла, и никто не в обиде. Но все это теперь мне не нужно. Все это ничего не значило, это была лишь игра. Теперь… Последние двенадцать месяцев были адом.
Рука Лайл упала на колени. Она сидела молча.
— Естественно, тебе должен быть отвратителен вид любого человека, связанного с Тэнфилдом. Я только что сказал тебе об этом, а ты спросила: «Почему?» Начиная с июля я говорил это себе и отвечал себе же: «А почему бы и нет?» И дальше этого я никогда не заходил. Но сейчас я дошел до той точки, когда мне необходимо узнать, могу ли я на что-то надеяться? И прежде чем ты что-нибудь скажешь, я прошу тебя выслушать меня и сказать мне правду — настоящую правду. И не нужно приукрашивать ее, от этого не будет никакой пользы.
Лайл закусила губы. Что-то внутри ее дрожало, заставляя дрожать и губы. Она пыталась сдержать эту дрожь.
Рейф подался вперед и положил руку на подлокотник ее кресла.
— Что ты чувствуешь, когда я рядом?
Лайл молчала.