Он действительно был их мэтром, их учителем. Художник не любил преподавать, считал, что это не его, что не умеет доходчиво объяснять, к тому же терпеть не мог студиозов. Но Анненков дружил с Машенькой Громцевой и Ростиком Гофманом. У Ростика были сыновья, Андрей и Владимир, симпатичные, хорошо воспитанные, проявлявшие определенные способности к рисованию. И вот, когда они поступили в Школу изящных искусств, отец попросил Юрия Павловича стать их учителем. Знал, что он побурчит, поворчит и не откажет. Так Анненков стал мэтром.
Вместо тусклых уроков анатомии и скучнейших копирований античных слепков он придумал особенные увлекательные уроки, которые кузены запомнили на всю жизнь. Это были уроки познания — искусства и красивого женского тела, между которыми Анненков всегда ставил знак равенства.
Субботним утром мэтр встретил неуверенных стеснительных юношей у входа в свою мастерскую (улица Кампань-Премьер, 31) и провел в зал «для штудий». В центре на возвышении нежилась нагая, сквозящая молодым солнцем незнакомка. «Натурщица из Академии», — представил ее Юрий Павлович.
И вот он стал объяснять основы основ, красоту во плоти, ожившую хрисоэлефантинную наготу Кановы, Гудона, нет, пожалуй, Праксителя, да что там, самого Фидия! Тонкая шея, хрупкие предплечья, а бедра приятно округлые, звонкие, дивные бедра, кожа — нежнейшая, полупрозрачная, тонкая. Потрогайте, вы должны дотронуться — это мрамор, это Каррара, совершенство Натуры, само божество!
Он говорил и все быстрее кружился жужжащим юрким шмелем над присмиревшей натурщицей, не понимавшей странных русских слов, но понимавшей, что производит эффект. Модель лежала. Мэтр кружил, жужжал, остро блестел моноклем, и ученики, стыдясь и краснея, постигали суть возбужденных слов мэтра, познавали телесную красоту и через нее высокое искусство пластики и любви.
Они запомнили его таким — быстрым, проворным, порхающим, тонким, чувствительным, необычайно отзывчивым на утреннюю, сквозящую женскую наготу. Всегда элегантным, всегда в изящном костюме. С моноклем в глазу, сквозь который он подглядывал за жизнью, высматривал ее детали, оценивал ведетт в сочиненных им костюмах. Но раздевать ведетт ему нравилось больше.
МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ: ПРИМА АССОЛЮТА МОДЫ
Майя Плисецкая
Марианна Меликсетян / Фотобанк Лори © Фотопортрет, 2006 год
Первые воспоминания. Звонкое, лучистое белое лето. Все говорят: «Дача». И по-особенному, шумно, всей грудью, вдыхают эту дачу — свежие, душистые, колкие запахи — осока, крапива, ромашка, иван-чай, медуница. Взрослые, похожие на белых льняных гусениц, тихо расползлись по лугу и сочно рвут дачные пахучие шорохи. Напитываются ими, набухают от удовольствия.
Утро лениво, оно проспало. Часов, наверное, одиннадцать. Холодная, влажная, скользкая земля. Жемчуг росы липнет к ногам, к подошвам белых пробковых сандаликов. В траве они похожи на колокольцы. Или на подснежники.
Гусеницы тонут в зелени.
Чистый хрустальный шепот речки. Дачной речки — так ближе по звучанию. Ни души. Шуршит прохладный лесной изумруд, глядит, вздыхая, на заспанное свое отражение. Прозрачная трель полощется сквозь любопытные детские пальцы — пять линий с нотными ключами, почти мелодия. Очень хочется купаться, ходить по речке, но «гусеницы» не велят. Можно лишь сидеть у воды, уныло полоскать руки. Но ведь никто не запретил…
Вспышка памяти. Дивная старинная открытка, выпавшая из книжки. Смутно-голубая река, у пунктирного берега катаются разноцветные шарики — дети. Пускают белые кораблики: один послушно взял курс на почтовый штемпель, второй только спущен на воду. Красота. Как же хочется, чтобы непременно было так: кораблики, белые паруса, река.
…Ведь никто не запретил придумывать из обуви кораблики. Белые пробковые сандалики волевым решением превращены во фрегаты. Сняты с ножек — спущены со стапелей, прямиком на воду, холодную, стремительную, звучную. Толчок. И понеслись. Весело обгоняют, поддакивают друг другу, стукаются носами и кормой. Волны играют ими, крутят, подбрасывают, мягко ловят, кружат в задорном фуэте, словно в танце. И, хохоча, уносят прочь. Растревоженная ветром листва прошумела на прощание овациями.
Потом, конечно, были упреки: «Майя, как ты могла! Где нам достать вторую пару? Сейчас трудное время». Скука, проза советской жизни.
Тайное детское волшебство было ее первым ярким воспоминанием. Первым хореографическим представлением. Туфельки-кораблики, туфельки-пуанты, и река — сильный, властный танцовщик. Зеленый шум аплодисментов — кода спектакля, занавес.