Периодически оно попадало в мастерскую театрального скорняка Миркина на починку. И каждый раз, когда Плисецкая тихонько, с извинениями, переступала порог его жреческой пещеры, завешенной дикими шкурами, начинался диалог, достойный пера Гоголя. Плисецкая на полупальцах семенила к столу, у которого камлал Миркин, вытаскивала шубку и под неодобрительное сопение скорняка раскладывала ее на столе. «Опять», — гундел жрец, глядя из-под очков. Плисецкая заикалась: «Да, мне бы вот… Здесь вот прорвалось. Надо бы, Миркин… поправить. Починить надо бы». «Но, барышня, сие невозможно, — входил в роль скорняк. — Это черт знает что такое, а не вещь. Ее надобно уже того — в расход. Починить никак невозможно-с».
Плисецкая не отступала — Акакию Акакиевичу ведь удалось уломать Петровича. Миркин уступит, нужно терпение. После нескольких туров вокруг манто, уговаривания и щедрых доз женского обаяния скорняк театрально сдавался, сопел, гундел, важно отдувался: возьмет, сделает, ладно. Закусив губу, он терпеливо, волосок за волоском перебирал истлевший мех, слегка укорачивал, чтобы не осыпался низ и не облысели бортики. Аккуратно вшивал клинья. Делал шубку на два-три года моложе.
Майя Михайловна не только продлевала жизнь своим «соболям». Иногда ее истертые советские шубы помогали выживать друзьям.
Эту историю я знаю от моей бабушки Ольги Николаевны Пуниной. Еще в 1920-е годы она коротко познакомилась с Лилей Брик. Тогда они обе увлекались искусствоведом Николаем Пуниным. Брик ненадолго стала его любовницей, а бабушка вышла замуж за его младшего брата Льва, моего деда. В послевоенное время, когда Ольге Николаевне удавалось выбраться в Москву, она виделась с Лилей Юрьевной, ее супругом, писателем Василием Абгаровичем Катаняном, и его сыном Василием, режиссером. Вспоминали веселые двадцатые, Маяковского, Ахматову, Пунина (бабушке казалось, что Брик все еще его немного любит). Говорили о современной музыке, балете, о Плисецкой, которую, конечно, обожали. Однажды рассказали бабушке историю о том, как балерина спасала Василия Катаняна-младшего и его маму Галину Дмитриевну от голода.
Это было, кажется, в самом конце сороковых. Тогда Плисецкая носила элегантную шубу из чернобурки, за которую несколько раз получала мягкий выговор от руководства Большого театра за «некомсомольский» вид. У Плисецкой в ту пору был весьма скромный заработок, средств не хватало, но она умела помочь и своей семье, и друзьям.
Хороший знакомый Вася Катанян, только окончивший ВГИК, обратился к ней со стеснительной просьбой дать немного в долг. Им тогда жилось нелегко. Отец Василий Абгарович в конце тридцатых ушел к Лиле Брик, и мать наотрез отказалась с ним видеться и принимать от него помощь. Лиля Юрьевна, дама свободная от старомодных «принсипов», искренне не понимала этого решения, пыталась их примирить, звонила, утешала: «Ну и что, Галочка, подумаешь, ну, поживет у меня, потом к вам вернется. В этом нет ничего…» Мать даже не дослушивала — бросала трубку.
Словом, денег у Катанянов не было, и Василий попросил взаймы. Что делать? Балерина тоже едва сводила концы с концами, но отказать нельзя. Шуба! У Плисецкой ведь есть шуба из чернобурки, неплохая, еще не тронутая тлением и Миркиным. А что, если ее заложить в ломбард? Лето не за горами, шубе все равно пылиться на антресолях. Катанян-младший с благодарностью принял помощь и сделал как договорились: отнес вещь в ломбард и получил нужную сумму. Через месяц дела у Катанянов наладились, они выкупили шубу и вернули ее владелице. Но деньги быстро закончились, и Плисецкая опять вытащила шубу, и опять был ломбард… Эта операция повторялась, по словам Катаняна, несколько лет кряду. А потом, когда чернобурка совсем истлела и Миркин наотрез отказался ее оживлять, Майя отдала ее своей маме, и та украсила полоской меха воротник своего жакета.
Великая собирательница
Лиля Юрьевна Брик, для друзей просто Лю, была страстным коллекционером, особенным, искусным. Лиля Юрьевна собирала людей — только ярких, только талантливых, известных, интересных и, конечно, удобных самой Лю.
Время начала коллекции: 1920-е годы. Место хранения: Москва. Характер единиц хранения: таланты и гении разных национальных и политических мастей. Количество единиц хранения — в графе поставлен прочерк. Этого не знали ни сами экспонаты, ни те приставленные к Брик «друзья в штатском», гости поневоле, которые вели учет бриковскому собранию, тихо участвовали в беседах и передавали услышанное куда надо. Такие друзья были неизбежны, с их молчаливым присутствием мирились и о делах политических на Кутузовском проспекте, в новой просторной квартире Лю, не говорили, все больше перемигивались.