Свою примечательную коллекцию Лиля Юрьевна собирала скрупулезно, вдумчиво, ревностно и очень долго, начиная со злых авангардных революционных времен. Сначала приглядывалась к заинтересовавшей персоне, примеряла ее масштаб к своему. После собирала информацию и, убедившись в бесспорных достоинствах особы, в ее неоспоримом таланте, делала первый шаг к приобретению — предлагала дружбу и приглашала на свои «квартирники». В разные годы ее гостями (экземплярами коллекции) были Маяковский, Эйзенштейн, Крученых, Мейерхольд, Родченко, Хлебников, Пунин, Пудовкин, Симонов, Параджанов, Картье-Брессон, Арагон, Леже, Неруда, Ив Сен-Лоран. На вечерах у Лю бывал и мой дядя, французский музыковед Ростислав Гофман, приезжавший в Москву по делам Союза композиторов.
Каждый гость оставлял Брик что-то на память, и с годами салон на Кутузовском превратился в хранилище шедевров. Здесь были картины Пиросмани, Шагала, Леже, Штернберга, рисунки Митурича, Тышлера, Маяковского, Альтмана, Григорьева, фотографии Родченко и Картье-Брессона, книги с дружественными автографами, стихотворные посвящения, ценные подарки, в том числе ювелирные украшения, которые Брик так любила, и сотни милых безделиц, за которыми — анекдоты, истории, главы чьих-то красивых биографий.
Но коллекция не была музейной. Она жила в приятном богемном подвижном хаосе: «экспонаты» то появлялись, то исчезали — Лю вычеркивала их за провинности или когда теряла к ним интерес. На стенах возникали новые шедеврики, на столы, подоконники, полочки стайками слетались подписанные фотокарточки, книжицы, драгоценные парфюмы «только что из Парижа». Другие предметы волшебным образом испарялись. Увы, это их вечное богемное свойство и особая черта богемных гостей, которые не могли устоять перед притягательной и ценной красотой.
В квартире было уютно, интересно, весело и очень сытно: кормила Лиля Юрьевна щедро, по-царски, с большим придворным вкусом и тонким знанием старорежимного этикета.
И вот сюда, в это собранье пестрых глав мировой культуры, 31 декабря 1947 года попала Майя Плисецкая и стала жемчужиной коллекции Лю.
Брик впервые обратила на нее внимание в том же сорок седьмом, в опере «Руслан и Людмила», в которой балерина исполняла небольшую партию Девы. Плисецкую почти никто не знал, но Лю острым глазом прирожденного собирателя оценила дар, увидела будущее. «Какое тело, как она сочетает современность с классикой», — шептала она Катаняну в антракте. Ей понравились ее огненно-рыжие волосы (как у нее самой в молодости) и дивная балетная техника (Лю в двадцатые годы тоже занималась балетом). Она увидела в талантливой Майе несостоявшуюся себя. Подготовила место в коллекции и пригласила в гости отпраздновать наступающий 1948 год.
Это было новое удачное приобретение Брик, больше ради удовольствия, из бескорыстной любви к красоте и таланту. И это была новая победа Плисецкой — она обрела важного покровителя. Ведь вся творческая Москва знала: попасть к Лю непросто. А если попадешь, то многие двери откроются, в том числе дубовые бюрократические: Брик берегла партийные связи, помогавшие в жизни ей и друзьям.
Майе следовало произвести впечатление, теперь не телом, а величавой внешностью и нарядом (Брик была записной модницей). Балерина обдумала образ, макияж, аксессуары и явилась без опоздания «в черном тафтяном платье, в золотых с синей эмалью серьгах». Такой ее запомнил Василий Катанян-младший. Экзамен на чувство стиля Плисецкая в тот вечер сдала «на отлично с одобрением». И Брик легко, ненавязчиво стала ее стилистом, полировала то, чем одарила природа, оттачивала вкус, подбрасывала изящные вещицы. Она покупала их, бывая за рубежом, или получала через сестру Эльзу Триоле, жившую в Париже. Та почти каждый месяц отправляла Лю посылки с модными новинками, а в придачу — ироничные письма о последних писках кутюра и всхлипываниях авангарда.
31 декабря 1958 года балерина вновь встречала Новый год у Лили Юрьевны, на этот раз в компании Эльзы и Арагона, приехавших в Москву и остановившихся у Брик. Стол, как всегда, ломился от всякой заграничной всячины, и у каждого куверта лежал подарок. Плисецкая, едва скрывая любопытство, развернула пеструю бумажку. На черной этикетке строгого флакона поблескивала свежим золотом надпись Bandit de Robert Piguet.