Техника, драматургия, любимые всеми трюкачества, баллоны и эти дрожащие в такт умирающим звукам лебединые крылья, гибкие, тонкие, прощальные, — все это поразило парижан. И Плисецкая удивила, растрогала, влюбила в себя балетоманов и прессу. «Истинное наслаждение», «подлинное совершенство», «царина балета», «звезда звезд» — журналисты не скупились на эпитеты.
Эльза Триоле была на премьере. Она тоже очень переживала, прекрасно зная этих черствых, скептичных парижских снобов, набившихся в партер. «Пока не раздались оглушительные „браво“, я пережила несколько смертей», — напишет она после. Эльза втайне от Майи вела переговоры с партийными невидимками, просила отпустить танцовщицу, не держать в отеле под присмотром, ведь ей будет гораздо лучше у нее, в уютной двухэтажной квартире на рю де Варенн, 56. Она за Плисецкой присмотрит, она обещает. Сотрудники советского посольства отнекивались: не положено, невозможно, точка. Но вмешался Арагон, вернее, товарищ Арагон, член партии, истинный коммунист-интернационалист, большой друг советского народа и вождей. И Майю отпустили на рю де Варенн, на оживленный, прогрессивный, революционный левый берег Парижа.
Здесь, за резными барочными воротами с рельефной Афиной Палладой и ее победным реквизитом, в элегантном особняке, помнившем времена порочных Людовиков, находились апартаменты творческой пары. Не так давно парижане отметили адрес табличкой: «В этом доме жили и писали Луи Арагон и Эльза Триоле». Надо сказать, писали даже больше, чем жили.
Они вставали спозаранку, пили крепкий кофе (которым не забывали угостить Плисецкую) и расходились по комнатам работать: скрипели ручками, стучали печатными машинками до полудня, а порой до позднего вечера. И в этой соседской перебранке вздохов, тихого скрипа, стальных стуков, рукописного шелестенья, нетерпеливого «merde» и русского «черт подери» отчетливо слышалась конкуренция. Казалось, Арагон и Триоле писали наперегонки, зло соревновались друг с другом и со временем. Эльза, строгая, четкая, пунктуальная, не любила терять ни минуты и этим подстегивала супруга, разжигала в нем чувство соревнования, хотя по природе Арагон был женственно-мягким, расслабленным, любил валандаться, тянуть ром в шумных кафе.
Ради Майи Триоле жертвовала рабочим временем — устраивала приятные экскурсии, не спеша показывала Париж. Вечерами вкусно беседовали. Сохранились симпатичные снимки. На одном — Эльза Юрьевна и хохочущая Майя сидят совсем по-русски, на кухне, за скромным, уютным обеденным столиком. Выполняя обещание, данное советским чиновникам, Триоле направляла балерину по нужным адресам, знакомила с людьми, проверенными и одобренными партией; когда выдавалась свободная минутка, ходила на встречи, помогала с переводом. Но в общем «надзор» был условным. Плисецкая чувствовала себя вполне вольготно.
По заданию сестры Эльза занялась гардеробом балерины. Советовала, где и что лучше купить, кое-что выдавала напрокат из своих вещей. На встречу с Ингрид Бергман в ресторан Maxim’s Плисецкая пришла в белой меховой накидке Триоле. И актриса не устояла, сравнила балерину с Анной Карениной: осень, меха, красота и личная драма. Актриса, вероятно, думала, что Плисецкая непременно бросится под поезд от страшной тюремной жизни в Советской стране, и во время ужина даже предложила Майе бежать — сделать свое «гран жете». Но та лишь горько ухмыльнулась и промолчала.
Эти гастроли вызвали ажиотаж в среде русских эмигрантов. Все хотели познакомиться с балериной, непрерывно звонили Триоле, напрашивались в гости, ловили Плисецкую у театра. Серж Лифарь, балетмейстер-мусагет, недавно уволенный из Гранд-опера, но все еще известный, влиятельный, все еще в отличной творческой форме, не мог упустить такого подарка судьбы.
Приезд Плисецкой был для него действительно подарком. Он любил Майю, обожал ее техничное, гибкое, свободное тело, восхищался игрой. В определенном смысле он тоже был жертвой советской системы: если Плисецкая была невыездной, то он был невъездным. Он, конечно, мог приезжать в СССР, но только как турист, а не прославленный балетмейстер. Сергей Михайлович мечтал устроить «Вечер балетов Лифаря» в Большом, но тщетно: советские власти и администрация театра на каждое предложение отвечали уклончивым отказом. И вот — новый шанс, Плисецкая в Париже. Она теперь на хорошем счету у партийцев, она прима Большого и наконец стала выездной. Хореограф задумал интригу.
Мундир от Шанель и другие сюрпризы
В антракте «Лебединого озера» Лифарь впорхнул в гримерку Плисецкой. Сначала буря утонченных комплиментов, а после — натиск антисоветских советов: «Вам нельзя жить в России. Какого черта вам возвращаться в Москву? Надо бежать. Оставайтесь. Завтра же идем в полицию!» Балерина отшучивалась, она вовсе не хотела бежать. Тем лучше, подумал Лифарь. Значит, на нее можно положиться. Майя станет его переговорщиком с советскими чиновниками.