На портрете она одета в суконный красного цвета кафтан на меху, расшитый бранденбургами с кистями, с двумя рядами пуговиц по борту и по рукавам. На голове — высокая соболья шапка с красным шлыком, ниспадающим на левую сторону. Репрезентативное назначение кафтана подчеркивали звезды орденов Святого Андрея Первозванного, Святого Георгия и Святого Владимира.
Сложно не заметить сходство этого яркого длинного кафтана с польскими и венгерскими одеждами: красный цвет, бранденбурги, широко скроенный верх рукавов. Он напоминает красные эффектные жупаны польской шляхты XVII века. Восточноевропейский колорит усиливает меховая шапка — светская версия высокого мехового колпака со шлыком, популярного головного убора различных восточноевропейских народностей в XVII–XVIII веках. Он имел множество форм и названий. Весьма похожие колпаки носили и запорожские казаки.
Относившаяся с большим вниманием к гардеробу, отлично разбиравшаяся в смысловых нюансах костюма, императрица неслучайно выбрала этот дорожный ансамбль. Он был ее декларацией о военно-политических намерениях. Соболий колпак со шлыком, так напоминающий казачьи головные уборы, говорил о расположении Екатерины II к запорожцам, оставшимся на территории России и выказавшим желание служить ей. Именно в 1787 году во время путешествия было официально объявлено о намерении восстановить казачество и создать новое формирование. Оно получило название «Войско верных запорожцев» и хорошо себя проявило во время Русско-турецкой войны, начавшейся после завершения путешествия в августе 1787 года.
Но и кафтан, похожий на польский жупан, тоже был декларацией о намерениях, пусть более отдаленного времени. Екатерина еще не говорила напрямую о новом разделе Польши, хотя в 1787 году там активизировалась партия патриотов, настроенная против России и поддержанная Пруссией. Императрица словно бы намекала, что с такой же легкостью, как она надевает стилизованный кафтан, она овладеет и Речью Посполитой. Спустя пять лет, в 1792 году, Россия начала военные действия и в следующем году подписала с Пруссией конвенцию о новом разделе Польши, получив белорусские земли, восточную часть Полесья, Подолье и Волынь.
Логично, что эту костюмную декларацию о намерениях 1787 года государыня поспешила зафиксировать на портрете, который потом множество раз копировали живописцы, миниатюристы, граверы. Некоторые из повторов оказались за границей — императрица щедро одаривала европейских дипломатов и государей миниатюрами, списанными с оригинала Шибанова.
Наряд тиражировали не только художники, но и портные. Аналогичные кафтаны и колпаки со шлыком предлагали щеголихам русские журналы моды с начала 1790-х годов. «Околе 1795 года, — пишет Екатерина Авдеева, — были в моде венгерки, то есть шубы с лифом и небольшим теплым воротником. Она застегивалась пуговицами, а иногда шнурами; с этими шубами надевали шапочку, называемой также венгерской, которая была с небольшим собольим или куньим околышем, а тулья у нее колпаком, который загибался на сторону; на конце висела золотая или шелковая кисть».
Екатерина II была не только хитроумным правителем. Она первой среди российских самодержцев осознала военную и политическую силу костюма и создала особый язык моды, которым выражала надежду на новые победы русской армии, высказывала свои патриотические чувства и умела припугнуть европейских государей, формально сохраняя благоразумное молчание.
КОСТЮМЫ И МОДА В ЖИЗНИ ПЕТРА ЧАЙКОВСКОГО
Петр Ильич Чайковский.
Фотоателье «А. Пазетти», Санкт-Петербург. Начало января 1890 г. Коллекция Ольги Хорошиловой
Мы сидели в уютном петербургском кафе, я и мой парижский кузен, удачливый ловец антикварных жемчужин. Было уже поздно, и город привычно и устало менял декорации, готовясь представить зрителям старинный спектакль в сценографии пушкинских белых ночей. Обновленное серебристое сфумато перламутровых сумерек развязало парижанину язык. Он говорил без умолку. Жонглировал цитатами из русских классиков, приправляя их впечатляющими цифрами бидов и эстимейтов.
Разговор предсказуемо перешел на Чайковского. Его фотопортреты, украшенные нервной вязью гениального пера, водились в коллекции ловца жемчужин. Парижанин посетовал: автографы композитора бесценны, но снимки его неинтересны, однообразны. Он ведь почти не снимался, фотографических аппаратов избегал. Носил всегда один и тот же костюм и, в отличие от Пушкина, записного денди, модой не интересовался и щеголем не был. Звучало как приговор.