Спор не всегда приводит к истине, но рождает любопытство. Я робко напомнила парижанину байку о композиторе, как он появился в Москве в монументальной шубе, всех ею насмешив. И современники, кажется, удивлялись неожиданной его трансформации из послушного чиновника в лохматого профессора с бородой народовольца. И, по-моему, где-то кто-то писал о парижской элегантности Чайковского, его неизлечимой страсти к покупкам…
Кузен остался глух к зыбким доводам. Но это было неважно. Мне захотелось выяснить, как именно кудлатый русский композитор преобразился в светского «элегантэна» с налетом грассирующего французского стиля, какие костюмы носил и как влиял на облик и манеры обожавших его современников.
«Стеклянный мальчик» в модном серебре
Чайковский много фотографировался. Известно 130 снимков, включая один, недавно попавший в мою коллекцию из раздерганного архива Николая Нолле. Первая фотография маленького Пети была сделана в Санкт-Петербурге осенью 1848 года.
Осень сорок восьмого — неуютная, грязно-серая, простуженная, всхлипывающая дождями и мокрым снегом. Задувает ветер с Балтики, зыблется, клокочет Нева. Ее воды — оттенка солдатской шинели. В Петербурге все имеет этот оттенок: дома, брусчатка, одежда, люди. И даже лицо императора Николая I нездорового серозного оттенка — он только что отправил армию усмирить венгерских повстанцев. Он болен, он ищет измену. Петербургская осень сорок восьмого была оттенка тюремной робы.
После милого Воткинска и багряной, вечно лгущей Москвы Петербург показался каменным острогом. Уныние Чайковских быстро рассеяли родственники матери, Александры Андреевны. Она родилась здесь, и здесь жила ее французская семья, Ассиеры. Они помогли справиться с подступившей тоской. Отец, Илья Петрович, тоже не считал Петербург чужим. Он учился в Горном кадетском корпусе и позже преподавал в Горном институте. Но, приехав сюда, не понимал, что именно делать, куда теперь податься.
Он покинул любимый, уютный, насиженный Воткинск, где был персоной важной и чтимой, ради новой денежной должности, которую ему обещали в Москве. И ради нее попросился в отставку, получил пенсию и чин генерал-майора (заказал себе тут же серебряные жирные эполеты). Выехал в первопрестольную с семейством. Но его жестоко обманули: один никчемный интриган обвел вокруг пальца и сам занял приготовленный для Ильи Петровича пост. Пришлось ретироваться сюда, в плаксивую осеннюю столицу, чтобы подыскать… Но что? Илья Петрович, от рождения энергичный, веселого нрава, пытался не унывать. В Петербурге есть сослуживцы в чинах — авось помогут, авось обустроится. Нужно подождать. Отставной генерал-майор строчил письма, слал один за другим рапорты, испрашивал аудиенции у вельмож, надеялся.
Этой смутной плаксивой осенью семья Чайковских поселилась на Васильевском острове, близ Биржи, в недавно построенном доме купца Меняева. Злая ирония судьбы — само это место, Стрелка. Меж двух рек, двух дорог, оно словно бы напоминало генералу о его неопределенном безрадостном положении. Чайковский находился на распутье и не знал, какую дорогу выбрать: ждать ли, податься ли восвояси…
Но ждали. И зажили почти счастливо. Принимали радушно гостей, кормили досыта пирогами, селянкой, кулебяками. Александра Андреевна была хозяйкой хлебосольной. Дети послушны, смиренны. Петра и старшего брата Николая родители отдали в ноябре в пансион Шмеллинга на Васильевском острове. Учили их — чему-нибудь да как-нибудь. Но и такое учение давалось непросто. Мальчикам было невыносимо скучно: подъем ранним утром (за окнами кромешная темень, холод), в 8 часов — первый урок. Лишь в пять дети возвращались домой. И так каждый будний день. А еще домашняя работа, занятия Пети с пианистом, господином Филипповым. Заботливая мама жаловалась в письме: мол, дети уж не те, Николай совсем бледный, исхудал, и Пьер тоже.
Их баловали — возили в театры, в оперу и на балет. Маленькому Пете делалось мучительно сладко от музыки, ее стройных звуков, которые пронзали память, тревожили, изматывали, не давали заснуть. От учебы и музыки он тогда сделался болезненно нервным. «Задеть его мог каждый пустяк, это был стеклянный ребенок», — сетовала Фанни Дюрбах, воткинская няня. Он мог разбиться в любой момент. От шутливого упрека рыдал. Много капризничал, бывали даже припадки. Приходилось вызывать доктора, поить микстурами, давать пилюли. За него боялись, им дорожили. Папа называл Пьера «жемчужиной семьи». Очень его любил.