В Воткинске Илья Петрович узнал о забавном техническом трюке — светописи. Солнце будто бы само пишет образ на посеребренных пластинах. То есть, как растолковывали журналы (а технические журналы Илья Петрович выписывал регулярно и зачитывал до дыр), есть будто бы такая камера, вроде обскуры. В нее загружают кассету с пластиной, обработанной парами йода, открывают объектив и ждут, пока солнце сделает свою волшебную работу. Объектив закрывают, пластину проявляют, то есть обрабатывают парами ртути. И светописный образ готов — на пластине остается портрет модели, но в зеркальном, перевернутом отражении. Хитро, остроумно, ишь.
Осенью сорок восьмого в Петербурге любитель технических трюков Илья Петрович Чайковский решил сам узнать, что есть светопись. Его столичные знакомцы дружно обсуждали модную придумку француза Дагера и спорили, какое из местных дагеротипных ателье лучше. Кто-то любил братьев Цвернеров на фешенебельном Невском проспекте, другие захаживали к Венингеру на 4-ю линию Васильевского острова. Ему называли сложные заморские фамилии волшебников по части света. И все дружно хвастались результатами — вертели в руках пластинки, словно зеркальца, в золоченых рамках, в кожаных коробочках. Но увидеть образы можно было только под правильным углом — когда поймаешь на поверхность луч солнца. Хитро.
Итак, решено. Они всей семьей отправились сниматься в ателье. Пришли, разоблачились, прихорошились перед зеркалами. «Светописец» по требованию Ильи Петровича послушно показал аппараты, растолковал технологию. Провел в комнату-студию под стеклянный фонарь. В ней ежедневно по многу раз случалось волшебство — солнце писало образы на посеребренных пластинах.
Фотограф терпеливо рассадил шумное семейство. Объяснил, что нужно делать, а чего делать нельзя (к примеру, шевелиться и моргать). Затем срежиссировал мизансцену, аккуратно поправил одежду, переложил руки, развернул лица, сфокусировал взгляд каждого на предметах, рассеянных по мастерской. Притаился за аппаратом, под черной материей. Внимание: секунда, две, три, пять. Готово. Облегченный выдох. И снова веселый семейный гул.
Через несколько дней Илья Петрович с удовольствием рассматривал изящно оформленный дагеротип. Прищурившись, вертел пластинку, искал правильный ракурс, ловил утреннее солнце на серебро. Подвижный солнечный зайчик забе́гал по лицу, разбудил ленивую генеральскую улыбку. Группа вышла в самом деле недурно. И он в ней — истинный pater familias (хотя в жизни им управляла супруга). Теперь Илья Петрович тоже был в авангарде столичной технической моды. Остался доволен экспериментом, хотя пришлось заплатить целых десять рублей — снимки групп стоили дорого.
Этот дагеротип исчез. Остался альбуминовый отпечаток, сделанный с него позже, возможно, в шестидесятые — семидесятые годы XIX столетия. В Дом-музей Чайковского его передала правнучатая племянница композитора. Говорят, это единственный экземпляр. Снимок этот хорошо известен и множество раз опубликован. Большое и относительно счастливое семейство послушно позирует для вечности. Справа — pater familias Илья Петрович Чайковский. Вторая слева — супруга Александра Андреевна. Будущий композитор стоит слева от матери. Он принял красивую, романтичную позу, сложив руки на груди, по-взрослому.
Восьмилетний Петя одет по возрасту — в длинную, до колен, рубашку из фланели или шерсти, перетянутую кушаком. Мода 1840-х годов все еще увлекалась британским романтизмом, и стиль «балморал» с его «плэдами», килтами и пестрой шотландской клеткой все еще считали très chic. Чайковские не роскошествовали, и, возможно, вещи старших донашивали младшие. (Впрочем, такая традиция существовала даже в семье Романовых.) Эта рубашка, вероятно, перешла к Пете от старшего брата, симпатяги и франта Николая, одетого на фотографии уже по-юношески — в жилет, бархатную курточку и панталоны.
До сих пор автора дагеротипа «называют неустановленным». Но светописных ателье тогда в Петербурге было немного. И на его альбуминовой копии есть говорящие детали — драпировка, студийная мебель…
В конце 1840-х в столице работали девять мастеров. Самыми престижными и дорогими были ателье Иосифа Венингера и братьев Цвернеров — у них снимались великие князья, высшие сановники, перекормленные царскими щедротами пышные генералы и золотая молодежь. Хорошо знали и двух Карлов — Даутендея и Бергамаско. Их особенно любили актеры, писатели, творческая интеллигенция. В Доме духовного ведомства располагалось ателье Эдуарда Борхардта. На Малой Морской улице работал Вильгельм Шенфельд. В заведениях Кулиша и Маркевича снимались мещане и небогатое столичное дворянство: цены были самые низкие по Петербургу, и качество, конечно, тоже. В ателье Петра Альберса приходили поглазеть на аттракцион — камеру-обскуру и дагеротипные виды городов.