В начале 1860-х в фотоателье Карла Людвига Кулиша (Невский проспект, 55) была выполнена другая карточка. Петр позирует в знакомой уже куртке с бабочкой, украшенной полосками и горошком.
Петербургский «онагр» Петр Чайковский.
1860 г.
Он посещал и бельгийского фотографа Гуи, державшего мастерскую на Литейном проспекте, в доме 54. На его портретах Петр уже немного другой: исчезла юная слащавость, лицо заметно повзрослело, бабочка из тонкого шелка или газа завязана кое-как, волосы острижены коротко и зачесаны назад. Это уже не тот нежный нарцисс, питомец апухтинских муз, транжира и капризник. Он менялся.
Модная бедность
То, что произошло с Чайковским в конце 1861 года, называют перерождением. Послушный чиновник и светский лев, гнавшийся за проворной модой, неожиданно для всех превратился в прилежного студиоза. Его мучают звуки, его украдкой посещает вдохновение, но он еще так мало умеет, почти ничего не смыслит в теории музыки. Учится фанатично и самозабвенно в классах Русского музыкального общества. В сентябре 1862 года поступает в только что открывшуюся Санкт-Петербургскую консерваторию. Никаких спектаклей и вечеринок, никаких полуночных гудений в кафе и ресторанах, никаких променадов и прогулок в экипажах. Все по́шло, все подло. Все в прошлом.
Чайковский влюбляется в музыку по-настоящему. И ему было смешно и даже немного стыдно вспоминать, как еще совсем недавно он примерялся к витринам модных лавок, приценивался к пошлейшим галстукам и мучился оттого, что не может стать «вполне светским человеком». Весной 1863 года он пишет сестре, что сильно изменился, «совершенно отказался от светских удовольствий и от изящного туалета». Осенью отрастил русую бородку и длинные волосы, которые красиво отбрасывал во время музицирования. Он носил неряшливый серый пиджак и мешковатый черный сюртук, мятые брюки, кое-как завязанную бабочку.
Петр Чайковский, студент Петербургской консерватории.
1865 г.
Слишком просто объяснять новый облик Чайковского его похвальным творческим горением, новой, почти монашеской жизнью. Он никогда не был аскетом и затворником. Увлекшись музыкой, продолжал бывать в обществе, но не в том, салонном и пустом, которое столь пленяло его в юности, а в либеральном, студенческом. В нем было модно не следовать моде, неряшливо носить потертые, бедные вещи, подчеркивая свое полное безразличие к светскому лоску и элегантности. В таком обществе предпочитали стиль вольнодумцев-студентов, либеральных профессоров-славянофилов и косматых народников. Будущий композитор, восприимчивый к внешним влияниям, легко перенял облик, популярный в среде учеников Петербургской консерватории, людей небогатых или откровенно бедных.
Проницательный брат Модест почувствовал в новом ампула Петра желание «обратить на себя внимание». Щегольство, легкое, едва уловимое, всегда было частью натуры композитора.
В тот пореформенный период образ студента-вольнодумца широко обсуждали. «Его типичными чертами, — пояснял Александр Бенуа, — была широкополая мятая шляпа, длинные неопрятные волосы, всклокоченная нечесаная борода, иногда красная рубаха под сюртуком». Екатерина Андреева-Бальмонт запомнила студентов косматыми, нечесаными, небрежно одетыми — «в расстегнутых тужурках, из-под которых видны были их русские рубашки». И они смолили как паровозы. Кстати, Чайковский, пристрастившийся к табаку еще в училище правоведения, тоже много курил.
Новый образ позволял неплохо экономить. Петр Ильич, лишенный поддержки отца (тот потерял в финансовой афере весь свой капитал, а в 1863 году оставил пост директора Технологического института), строго ограничил траты и много работал, давал частные уроки, хотя ненавидел это тоскливое занятие всей душою, ведь ученики редко бывали способными. Гардероб не обновлял — донашивал «собственные обноски прежнего франтовства», по меткому выражению Модеста. Вместо вещей «имел какое-то отрепье» — прохудившиеся кальсоны, шаровары, затертый пиджак, изъеденную молью шинель. И это его отрепье вечерами терпеливо штопала мачеха Лизавета Михайловна. Она его любила, жалела и очень сочувствовала его музыкальному гению.