В мае 1879-го ему удалось привлечь внимание Сары Бернар, тогда уже большой звезды. Уайльд отправился в Фолкстон встретить ее корабль. И, дождавшись актрису, кинул к ее ногам пышный букет белых лилий. Звезда была очарована и даже заинтригована. Впрочем, сошедшись с Уайльдом ближе, она не смогла разгадать его: пылко признаваясь в любви, молодой поэт не пытался даже заигрывать с ней. С Лэнгтри, впрочем, Оскар был смелее.
Пока Бернар покоряла Лондон, Уайльд организовывал для нее приемы и вечера, составлял список гостей, рассылал пригласительные, придумывал развлечения, знакомил с художниками и поэтами, был в центре событий. В июне, после ее триумфального выступления в «Федре», он посвятил актрисе сонет и тут же опубликовал его в журнале. Позже он говорил, что Бернар привезла ему заветного «парижского яда». Пригубив этот «напиток», он стал истинным декадентом, перед ним открылся диковинный мир, блиставший невиданными оттенками.
Уайльд любыми способами пытался привлечь к себе внимание — острым словом, ярким костюмом, экстравагантными выходками. Он писал стихи и сочинял драму о русских революционерах, мечтал о литературной славе. Но его талант почти никого не интересовал. Талант нужно было подавать в пестрой упаковке — издателям, режиссерам, публике. Сочиняя сонеты и реплики будущей драмы, Оскар перепархивал из одного салона в другой, с одного званого ужина на другой и всюду сыпал остротами, приятно удивлял свежим глянцевым французским декадентством — лишь для того, чтобы утвердиться в обществе, найти тех отзывчивых импресарио и редакторов, которые оценят его поэтический дар, ловко обернутый в декаданс.
Он искал этих людей и на вечерах у своей матушки. В 1879 году Сперанца перебралась из Дублина в Лондон. В новом доме на улице Оукли, в Челси, она еженедельно устраивала салоны, на которые приходили важные персоны из мира политики, верткие актеры, именитые художники, влиятельные и богатые ничегонедельцы. Оскар блистал на этих журфиксах и остроумием, и костюмами.
В своем салоне Сперанца плотно занавешивала окна, зажигала подсвечники и канделябры, но лишь в определенных местах — углы гостиной оставались загадочно тусклыми. Ее сын всегда садился лишь туда, где стояли самые большие подсвечники, он был виден всем. Гости слетались к нему, словно мотыльки, оценивали его очередной броский наряд, новые истории, которые Уайльд теперь рассказывал медленно, нараспев, вводя гостей в транс.
Тогда он уже пристрастился к черным шелковым кюлотам, чулкам и туфлям (они составляли наряд члена масонской ложи Аполлона). Сшил себе курточки — одну бархатную, другую со стеганым шалевым воротником и застежками-бранденбургами. Носил их с белыми свободными шелковыми блузами. Галстуки выбирал пестрые — алые, изумрудно-зеленые, а иногда белые с аметистовой камеей.
Оскар продолжал поклоняться лилии, но в его диковинной эстетической оранжерее зацвели также зеленая гвоздика и подсолнух, которыми он украшал петлицы курток и сюртуков. Чтобы раззадорить публику (и, конечно же, прессу), он садился за столик на открытой террасе какого-нибудь дорогого ресторана, заказывал кофе, а своему подсолнуху — стакан воды. И, поставив цветок в бокал, долго-долго его разглядывал, аккуратно обращал вокруг своей оси. В те минуты он, элегантный, длинноволосый, напоминал молодого Юпитера, играющего с солнцем.
Репортеры и светские сплетники мгновенно передавали новости из жизни эстета Уайльда и в пышных пастозных красках пересказывали подсмотренную цветочную мизансцену. Неудивительно, что Оскар вскоре стал любимым газетным персонажем, и даже влиятельный сатирический «Панч» отозвался едкими карикатурами.
«Ударь меня подсолнухом».
Карикатура, высмеивающая любовь Оскара Уайльда к подсолнухам. Начало 1880-х гг.
В благородном деле высмеивания щеголя преуспел Жорж дю Морье, самое острое перо «Панча». В 1880 году он разразился целой серией шаржей. Уайльд, манерно сложив ручки, растерянно стоит посреди комнаты, заваленной «красивейшими вещицами». В черном пиджаке со стеганым воротником он наслаждается фарфоровой безделицей вместе с экзальтированной особой в стиле Бёрн-Джонса. В художественном ателье восхищается сомнительной живописью, отвернувшись от истинных лондонских красавиц. Элегантный смех дю Морье поддержали молодецким хохотом менее одаренные шаржисты.