Шорох карандашей в блокнотах
«А что это за штука такая, эстетизм, ради которой вы даже пересекли океан?» Уайльд от души расхохотался. Шорох стих, репортеры застыли: смеющийся эстет — это, пожалуй, сенсация. И зашуршали вновь.
«Эстетизм — это поиск проявлений прекрасного. Это наука о красоте, позволяющая находить взаимосвязи искусств. Эстетизм — это поиск тайны бытия». И Уайльд позволил себе еще немного пофилософствовать на любимую тему.
Он вальяжно сидел и все водил и водил туда и сюда красивой белой рукой с зажженной тонкой сигареткой. И кажется, ввел газетчиков в транс. Они послушно внимали и водили глазами за огненной точкой, за горящей мыслью диковинного эстета. Завороженные, полные цитат и сенсаций, они покинули Уайльда. И утром бодрые мальчишки разбудили заспавшийся Нью-Йорк криками: «Пайпа, пайпа! Газетная сенсация! Британский эстет прибыл в Америку!»
Его принимали радушно. Давали в его честь завтраки, обеды, ужины, вечера и приемы. Повсюду за ним следовали папарацци, и каждый жест, романтический вздох, каждое брошенное им слово попадали в печать. «Меня принимают здесь как petit roi», — хвастался Уайльд в письме. Не лукавил — во время тура он действительно стал молодым королем эстетов.
Как и в Англии, здесь он легко переносил издевки газетчиков и шаржи, понимая их коммерческое значение. На представлении «Пейшенс» в театре «Стандарт» он искренне смеялся хорошо уже известным шуткам Банторна и Гросвенора. Даже слегка выдвинулся из тени ложи, ближе к свету, чтобы зрители лучше его разглядели, оценили сдержанную элегантность вечернего костюма. В театр Уайльд пришел в неожиданно скромном сюртуке, но остальные атрибуты сохранил: белую сорочку с отложным воротником, голубой галстук и тяжелый перстень с греческим профилем.
9 января было решающим днем. В Чикеринг-холле он давал свою первую лекцию и волновался необыкновенно. Все места раскуплены, включая стоячие верхние галереи. Менеджер тура, полковник Морс, подсчитывал прибыль, мало интересуясь содержанием выступления. Для него все уже было позади. Но Уайльду только предстояла схватка — с публикой и с самим собой, с карикатурным газетным фигляром, который так понравился обывателям и которого все так хотели увидеть на сцене.
Эстет придумал тактическую хитрость: он даст залу возможность насладиться его экстравагантным костюмом и комичными деталями, пусть оценят, приглядятся, привыкнут. Но после первых минут созерцания он разобьет вдребезги свой газетный имидж и явит слушателям интеллект, в котором ему доселе отказывали.
Забавный фигляр вышел на сцену, раскланялся, немного повертелся, объявил тему и начал лекцию. Зал, шептавший, хихикавший в предвкушении сомнительного юмора, стих. Уайльд говорил удивительно медленно, негромко, нараспев, о вещах сложных — о красоте и эстетике, об истории живописи, королях и революционерах, о любимых прерафаэлитах, которых назвал истинными бунтарями искусства и родоначальниками нового английского Ренессанса. Он обильно цитировал Гете и Платона, обращался к античным драматургам. И с удовольствием отмечал, как менялись лица слушателей: ухмылки исчезли вместе с лорнетами, некоторые морщились, вдумывались в слова. И никто не смеялся. Говоря о сложных высоких материях, об английском Ренессансе, Уайльд видел именно то, о чем вещал, — «новое рождение человеческого духа» на лицах американской публики. Вероятно, тогда он осознал силу искусства и силу своего слова.
В этом костюме Оскар Уайльд выступал перед американской публикой.
Ателье N. Sarony, Нью-Йорк. 1882 г.
В общем, это был первый его серьезный успех. За ним последовали другие — в Филадельфии, Вашингтоне, Рочестере, Сент-Луисе, Сан-Франциско, Сакраменто. Не обошлось без казусов. Простаки, не смыслившие в красотах неведомого Возрождения, бессовестно дрыхли и даже похрапывали, чем возмущали вдохновенного лектора. «Это непостижимо, они спят на моих выступлениях», — негодовал эстет. Увы, зрители почти не изменились с тех времен.
Были проблемы и с прессой, грубоватой, не обходительной, смаковавшей сальности. Приходилось с ней пикироваться. Но это неизбежно: газетные уколы и пошлые шуточки — признак растущей славы. Это понимал Уайльд, как понимают и современные звезды. Он также догадывался, что его манерам, изысканной речи, оксфордскому акценту и внешности будут подражать. И не ошибся — у эстета появились фанаты, молодые и дерзкие, которые неприлично громко заявили о себе на лекции в Бостоне.