Анненков остроумно иронизировал и над собой. Едкое скоморошество — его бесспорный талант. Монокль был участником шуток. Сохранилось любопытное фото: художник позирует с моноклем и чертежным треугольником, угол которого вставлен в распахнутый рот. Замечательный и по-анненковски ироничный парафраз плаката Эль Лисицкого «Клином красным бей белых».
Впрочем, для меня этот снимок — еще и удивительный двойной автопортрет Анненкова, который, возможно с толикой иронии, отражает двуличие его натуры. На узнаваемое, обычное, почти паспортное изображение наложен авангардный и на самом деле более точный и правдивый автопортрет-коллаж, составленный из треугольника-«носа» и двух окружностей-«глаз». Левый «глаз» — это монокль, то есть независимое богемное, авангардное, аполитичное начало художника. Правый «глаз» — это круглый советский знак Общества друзей воздушного флота на лацкане пиджака. Он символизирует политическое послушание, верность ленинским заветам и веру в скорую победу мировой революции, которую олицетворяют на этом значке аэроплан и кувалда.
Два «глаза» — два начала Анненкова, признание в двуличности, которая в советской России спасала ему жизнь, а на чужбине помогала выживать.
Перебравшись в Париж, Юрий Павлович не спешил становиться эмигрантом с паспортом Нансена. Несколько лет он убедительно выдавал себя за деятеля большевистского искусства, находящегося по долгу службы в столице Франции. Он готовил советскую экспозицию для Международной выставки 1925 года, тесно общался с Союзом русских художников, членствовал в Обществе франко-русской дружбы, выступал от имени Советского Союза на 5-м Международном конгрессе по рисунку, выставлялся на советско-французском «Салоне Паука» и в экспозиции «красного» журнала Clarté. Он демонстрировал портрет Ленина (тот самый, с прищуренными бойницами глаз) в советском павильоне Международной выставки 1925 года. С 1927-го писал статьи в прокоммунистический журнал Notre Union. Бегал в советское полпредство, пил и от души хохотал над кирзовыми шутками тамошних сотрудников. Он был своим парнем, приветливым, веселым, безобидным. И льстивым — но только на один глаз. Его буржуазный монокль вызывал у сотрудников подозрения.
В то неуверенное время Юрий Павлович бегал как никогда резво. И безнаказанно пересекал границы. Здороваясь и обнимаясь с советскими симпатягами, налаживал связи с белоэмигрантским миром. Дружил с Владимиром Вейдле (Вейдличкой) и «правыми» журналистами, приноравливался к православным философам. Поддерживал отношения с Сириным-Набоковым, а Сирин-Набоков поддерживал его литературные начинания и напитывался ими для будущих «Других берегов».
Журнал «Звено» премировал Бориса Тимирязева (псевдоним Анненкова) за рассказ «Любовь Стеньки Пупсика». Его печатали белоэмигрантские «Современные записки», что, по выражению Нины Берберовой, было бесспорным знаком отличия и временным пропуском в среду правых эмигрантов. Но и для них он не стал до конца своим. Даже его монокль с буржуазным блеском многие считали советской маскировкой.
После Второй мировой Юрий Павлович продолжал необычный кросс — дружил с Обществом советских патриотов, печатался в газете «Советский патриот» и одновременно участвовал в проектах антикоммунистического общества Paix et Liberté, публиковал злые карикатуры на Сталина…
Он был со всеми и ни с кем. Он просто выживал — тихонькими перебежками, сладкими улыбочками, округлой речью (углы были только на его рисунках и холстах). Врожденным искренним дружелюбием обеспечивал себе возможность работать, выставляться, публиковаться, получать банальное удовольствие от творчества. И творил он, словно сражался, — острым глазом зоркого критика и щитом спасительного монокля.
Монокль был лупой. Пока левый, невооруженный, глаз обозревал макромир, схватывал силуэты и прилаживал их к математической системе координат, увеличительный монокль нацеливался в самую плоть жизни, вытаскивал оттуда все сокровенное, смрадное, пульсирующее, сумасшедшее, пошлое. Все самое важное. Самую суть. Монокль оживлял то, что фиксировал профессиональный глаз официального художника. Это особое зрение, как бы сквозь разные диоптрии, помогало Анненкову создавать объемный, подвижный, кишащий деталями мир.