Про Спетамена вспоминали редко – очень уж нелюдим был святожитель. Дни он проводил в молчании и созерцании. Только раз в полгода на равноденствие виделся он с Васуменом. Маг приходил к его хижине, приносил с собой немного кумыса, и начиналась неторопливая беседа. Но то был не простой разговор – слова звучали редко, – а беседа взглядов и мыслей.
Когда же все заканчивалось, Васумен вставал, поклоном прощался с собеседником и уходил.
Так было всегда, и заведенный порядок никогда не нарушался. Поэтому Васумен очень удивился, когда, придя в условленный день, увидел возле хижины Спетамена стреноженного коня.
Перешагнув порог, Васумен зашатался – в хижине было душно от запахов мяса и сыра. Васумен уже много лет не вдыхал таких ароматов и был беззащитен перед ними, как узник каменных шахт беззащитен перед свежим воздухом.
В жилище Спетамена было чисто и светло, трещал очаг, заново выложенный камнем, у дымохода коптились тушки сусликов, над очагом в котелке варилась баранина.
Сам хозяин сидел на земле, скрестив ноги на степняцкий манер. Он разрумянился, подобрел, глаза его блестели сыто и глуповато.
Увидев Васумена, он улыбнулся, кивнул на коврик по правую руку от себя.
Васумен не двигался с места. Он не сводил глаз со Спетамена, пытаясь побороть дрожь.
– Откуда это все? – спросил он наконец.
– Друг принес, – просто ответил Спетамен.
Васумен не успел задать следующий вопрос: войлок, прикрывавший вход, дрогнул, и, слегка толкнув мага, в хижину проник человек невысокого роста, с жиденькой русой бороденкой. Был он одет в красивый кафтан и широкие синие шаровары.
Незнакомец испуганно посмотрел на Васумена, весь как-то подобрался, но, увидев благодушие на лице Спетамена, успокоился.
– Кто ты? – сухо спросил Васумен.
– Я… друг… – ответил незнакомец. – А ты, о мудрец?
Спетамен хотел было что-то сказать, но Васумен его перебил:
– Меня зовут Рыба-из-реки.
Человек растерянно посмотрел на Спетамена. Отшельник кивнул.
– Хорошо… Ты Рыба-из-реки, – пробормотал человек. – Зови меня Друг, о мудрый…
Васумен придвинулся, припечатывая чужака к земле.
– Обнимемся, Друг? Ты же мне друг?
– Да… – сказал тот, но не подался в объятья мага, а наоборот, отстранился, съежился. Но Васумен схватил его в охапку и сжал, пожалуй, слишком сильно. Друг судорожно вздохнул, и Васумен ощутил на себе беспокойный взгляд Спетамена. Пришлось отпустить.
Вырвавшись из рук мага, гость поспешил убраться из хижины и больше в нее не заглядывал. Снаружи слышалось бормотание – он ходил вокруг хижины и словно жаловался кому-то. Отшельники же дотемна просидели в молчании, каждый погруженный в свои думы. Когда наступил вечер, они помолились и улеглись спать – Васумен на земле, подложив под щеку ладонь, Спетамен – на циновке. Друг заснул по-степному – на спине коня, обхватив руками его широкую шею.
Спетамен задремал сразу, а Васумен еще долго лежал, вперив глаза в потолок, и обдумывал все услышанное и увиденное. Больше всего его волновало то, что, обняв Друга, он не почувствовал в нем костей.
Утром Друг засобирался на охоту. Васумен увязался с ним.
– У тебя четыре ноги, а у меня две, – сказал маг Другу. – Оставь коня здесь, уважь святожителя.
– Я желаю тебе только добра, – кивнул тот и расплылся в приторной улыбке.
Когда они отошли на порядочное расстояние от хижины, Васумен спросил:
– Кто ты такой?
– Я Друг. Мой род кочевал неподалеку. Я бил зайцев и не заметил, как оторвался от братьев. Степь обманула меня, я читал по травам и земле, но нигде не было и следа моих людей. Мне пришлось скакать много дней, пока я не оказался возле хижины…
– Светом солнечным заклинаю, как тебя зовут? – прервал его Васумен.
Друг вздрогнул, но не ответил.
Какое-то время они шли молча. Васумен легонько толкнул Друга, тот не оглянулся.
– Кто ты?
– Тот мудрец… я его спас… Знаешь, как было? – оживился Друг.
Васумен не ответил.
– Он почти достиг просветления, – говорил Друг. – Он жил так, чтобы дни не отличались друг от друга… Он просыпался по утрам, молился, шел к колодцу за соленой водой. Потом он ел, посещал отхожее место, пристегивал к поясу лук и шел на охоту – усердному святожителю ведь охота не возбраняется. Остаток дня он проводил в молитвах и размышлениях. И постепенно ему стало казаться, что, когда он размышляет, в то же время он идет к соленому колодцу, ест, опорожняется, охотится, спит и просыпается, рождается и умирает. Утро, вечер, день и ночь перестали для него быть, вся его жизнь, всякое деяние и недеяние стали единым целым, все прожитые годы умещались в одно мгновение. И самые рождение и смерть тоже были чем-то одним, непрерывным, и он не мог родиться, не умерев, и умереть, не родившись. Удивительно, правда?.. Он стал ощущать себя каждой былинкой в степи, каждой каплей воды, каждым дуновением ветерка. Он был всем миром, от начала и до конца, проживал каждый день всем существом, каждым порывом ветра, камнем, горой, ручьем… А знаешь, что стало потом?