Неужели это правда? Неужели он никогда не спрашивал о своей сестре Агнес и о ее муже Иве, об их детях?
— Но, я думал о вас, — сказал он.
Агнес стала рыться в своей сумочке. Искала салфетку? Или у нее появилось неожиданное желание что-то дать брату в качестве примирения, подарок? Она вынула из сумочки связку автомобильных ключей с пластиковой биркой машины, взятой напрокат.
— Я должна возвращаться в Лион, Клод. Ты здесь самый старший. Передай привет Жюльетт. Я предупреждала, что должна уехать сегодня вечером. Мои дети нуждаются во мне, я должна быть дома к завтрашнему утру, чтобы успеть организовать конференцию мужа. Мама может провести в таком состоянии месяцы, годы. Я позвоню завтра, чтобы узнать последние новости. До свидания.
Клод провел остаток дня и вечер с матерью, он наклонялся над ней, шептал что-то, целовал ее лицо и руки. В эту ночь, после того как ушли Бернар и Жюльетт с детьми, после отвратительного ужина в госпитальном кафетерии он вернулся в палату и был потрясен тишиной.
Он подошел на цыпочках к кровати матери. Ее глаза были закрыты, ее холодные, сжатые в кулачки руки лежали вдоль тела. Ее тело было словно камень. Он пощупал пульс и не обнаружил его. Он поцеловал ее в обе щеки и поднес ее безжизненную руку к своему сердцу.
— Мама, — прошептал он, — прощай. Передай от меня привет папе.
Ему не хотелось больше оставаться с ней один на один, ее безвольное лицо, похожее на необработанную глину, угнетало. Он вышел и позвал медсестру. Она понимающе кивнула и занялась своим делом, словно только ждала разрешения.
— Я подожду здесь, — сказал он дрожащим голосом. Он позвонил Жюльетт и сообщил: — Мама умерла. Сейчас восемь часов и шесть минут вечера.
Медсестра выкатила кровать в холл.
— Куда вы ее увозите?
— К мадам Белжье, месье, она позаботится о теле.
Со времени смерти отца он помнил, что мадам со знанием дела сохраняет тела, делает макияж, маскирующий смерть.
— Да. Но нет, подождите… а священник? — спросил он. — Пожалуйста, оставьте ее в этой палате, пока не прибудет священник. Он мой друг и будет здесь через десять минут. Я ему сейчас позвоню.
— Извините, месье, — бодрым голосом сказала медсестра. — Они делают это после того, как тело приведут в порядок.
Привести тело в порядок.
— Подождите, — сказал Клод. Одной рукой он держался за кровать, а другой набирал номер Анатоля.
— Анатоль, умерла мама. Ты можешь прийти в больницу?
— Он уже идет, — уверил он медсестру. — У нее должен быть священник. Она любила Бога. Даже когда смотрела телевизор, читала молитвы.
— Мы можем подождать несколько минут, но, по закону, требуется немедленно перевезти тело в морг, это связано с требованиями гигиены. Если никто не прибудет в течение пяти минут, мы будем вынуждены сделать это.
— Она умерла всего лишь несколько секунд назад. — Мог ли он говорить о ней, как о еще живой? Он отвернулся от матери, с лица которой уже сошли почти все краски.
— Пожалуйста, месье, — сказала медсестра и, протиснувшись между ним и кроватью, быстро вышла из палаты.
Она вернулась ровно через пять минут, ее прежняя бодрость сменилась нетерпением и раздражительностью.
— Мы ждали пять минут. Согласно гигиеническим требованиям, мы должны вывезти тело. — Она посмотрела на свои часы.
— Моя мама полюбила бы вас! Из-за гигиены! Какое совершенство! Мама, теперь другие будут наводить чистоту. Неужели смерть не знает порядка, неужели это так? — Клод подошел ближе к медсестре, словно хотел сказать что-то важное для нее. — Да, — сказал он громко, — смерть не знает порядка, но позвольте сказать вам, мадемуазель, что жизнь еще более беспорядочна.
— Месье, мы должны перевезти тело.
— Прежде, чем вы сдвинете ее с места, вам придется передвинуть меня! — Сказав это, он положил обе руки на спинку кровати, стараясь не смотреть на мертвую мать.
Медсестра сделала шаг назад и нажала на красную кнопку, расположенную в изголовье. В дверях появился человек в белом жакете, его сросшиеся брови были похожи на одну толстую линию на лбу. Он произнес:
— Месье, пожалуйста, отойдите от кровати.
Клод изо всех сил толкнул кровать по направлению к нему. Тот потерял равновесие и упал. Медсестра начала оказывать ему первую помощь. Другая попыталась оторвать руки Клода от металлической спинки кровати.
Поражаясь собственной силе, Клод быстро покатил кровать по коридору к лифту, кабина которого словно ожидала его, и нажал на кнопку первого этажа. Когда открылись двери, три человека в зеленой больничной униформе загородили ему дорогу. Он не мог сказать, кем были эти люди — доктора или охранники. Он направил кровать на мешавших ему людей и выкрикнул:
— Моя мать должна увидеть священника!
Люди в униформе уступили дорогу.
Он бежал, толкая кровать по глянцевому белому полу госпиталя.
— Она не принадлежит вам! — прокричал ему вслед один из людей в зеленом халате.
Клод развернулся и прокричал в ответ:
— Вы так думаете? Моя мать не принадлежит мне?
Наконец почти у выхода четверо госпитальных служащих остановили его. Он увидел, что появилась Жюльетт, ее большие широко открытые глаза. Он услышал, как она кого-то успокаивает, и с облегчением заметил, что навстречу ему идет Анатоль.
— Анатоль, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты благословил нашу мать до того, как они заберут ее. Теперь ты здесь. Пожалуйста, будь так любезен? Только сделай это быстро, а то меня сейчас вырвет.
Он поднялся и побежал к расположенному рядом туалету. До него доносился голос Жюльетт, обращавшейся к служащим:
— Да, он тяжело перенес это… так, как и должен был перенести!
Ее голос заглушал все другие больничные звуки.
— Благодарю Господа Бога за умение шить, — сказал Клод Анатолю в конце этой трудной недели, которую он провел в его доме. Швея, которую он нанял в Сенлисе, и портной в Париже были полностью загружены. В этот день Клод планировал съездить в Париж, чтобы доставить портному восемь новых уже раскроенных платьев и костюмов. Ткани, швейная машинка, чертежная доска, голубой карандаш, ножницы, выкройки и булавки — все, в чем он нуждался, чтобы чувствовать себя более-менее защищенным в окружающем мире.
Он размышлял: «У меня есть номер в парижском отеле, дом, в котором я не могу жить, жена, с которой хочу развестись, двое помощников и работа в самом известном дизайнерском доме во Франции, а может быть, и во всей Европе, к которой нужно приступить на следующей неделе. Но я могу думать только об одном, только об одном человеке. Валентина. Валентина, Валентина. Это имя созвучно биению моего сердца».
Слышала ли она о смерти его матери? Пришлет ли она соболезнование? Получит ли он от нее предложение посетить вместе с ним ее могилу? Конечно нет. Валентина и он имели общих знакомых, но их миры разделяло гораздо больше, чем тридцать миль от Сенлиса до Парижа. Он не станет обсуждать смерть матери с парижскими заказчиками. О его личной жизни Валентина сможет узнать, только если сама спросит об этом или если он почувствует, что она мысленно с ним.
Возможно, она позвонит ему в этот момент. И тогда он расскажет о матери…
Почему он убеждает себя, что Валентина любит его? Ведь она сказала лишь, что сожалеет о своем решении. Может, это связано с тем, что еще не настал день свадьбы? Еще не истекло время в песочных часах? Он слышал, что иногда невесту или жениха охватывало чувство откровения уже по дороге в церковь или невеста меняла свое решение, когда волосы были уложены, а жених отменял свадьбу, порезавшись бритвой, собираясь на церемонию, или когда невеста уже шла по длинному церковному проходу.