Модильяни приехал в Париж, надеясь только на собственные силы. Мать смогла дать ему с собой лишь очень небольшую сумму — на первое время. Этих денег хватило ненадолго. Работать он начал с первых же дней — работать, но не зарабатывать. Скульптуру, как уже сказано, приходилось то и дело бросать из-за кашля, причем кашель этот был отнюдь не невинного свойства: несколько лет тому назад у Модильяни открылся туберкулез. Писал он много, но его живописью не заинтересовался ни один маршан, ее никто не покупал. Андре Варно запомнил, с какой горькой иронией Модильяни говорил ему, что, приехав в Париж, он нашел одного-единственного человека, который согласился купить у него несколько картин, да и тот был слепым. Это был старый чудак, папаша Анжели, действительно почти слепой. Старик упорно и методически собирал в своей квартире на улице Габриэль произведения неизвестных молодых художников, покупая их, конечно, за бесценок, надеясь, что по закону больших чисел он когда-нибудь непременно разбогатеет. Папаша Анжели был уже совсем близок к осуществлению своей мечты, в его руках оказались шедевры, но тут разразилась первая мировая война, картины упали в цене. Старика одолели кредиторы, и ему пришлось по дешевке распродать всю свою коллекцию. Через несколько лет он умер в полной нищете.
В своем первом убогом жилище посреди маки на улице Коланкур Модильяни оставался недолго, потому что эта лачуга подлежала сносу в связи с застройкой квартала. Началась бродячая полуголодная жизнь — от одного случайного пристанища к другому, из одной скверной гостиничной конуры в другую, еще более жалкую, и на еще более короткий срок, по мере возраставшего безденежья. Луи Лятурет, который в те времена почти ежедневно встречался с Модильяни, рассказывает, что для того, чтобы заработать хотя бы на хлеб, колбасу и табак, ему приходилось копировать или подправлять какие-то ремесленные картинки, а иногда даже делать вывески для лавок. Все эти свои вынужденные занятия он, разумеется, тщательно скрывал, никогда никому не жаловался на свое положение, никого не просил о помощи, да и вряд ли принял бы ее, если бы она и была ему предложена, слишком был для этого горд.
Наконец ему удалось снять что-то вроде мастерской в самом конце улицы Лепик — там, где она упирается в небольшую площадь Жана-Батиста Клемана. Это было крошечное строение, не то сарай, не то бывшая оранжерея с кирпичным фундаментом и деревянными стенами. Стоял этот домик в глубине сада, где росли старые грушевые деревья.
Модильяни жил здесь, по-видимому, очень замкнуто. К нему сюда приходили только натурщицы, которых привлекало его обаяние и не отпугивала нищета. Рассказывая о своем первом посещении его мастерской, Лятурет недаром подчеркивает, что однажды он был сюда «допущен». Войдя в эту «студию», он увидел кровать, два стула, стол и чемодан, служивший диваном. Стены были увешаны холстами, валялись папки, набитые рисунками.
«Поразительные качества рисунка, — продолжает свой рассказ Лятурет, — уже тогда определяли талант этого художника. Его личность доминировала над каким бы то ни было влиянием. Озадачивал цвет, неуверенный, не подчиненный определенному методу.
— Все это ни черта не стоит, — заявил автор. — Это все мой проклятый итальянский глаз, который никак не может привыкнуть к парижскому освещению… Кстати, оно такое обманчивое, это освещение… Схвачу ли я его когда-нибудь?.. Если бы ты знал, сколько у меня задумано, в смысле нового выражения темы в фиолетовых, оранжевых тонах, в темной охре… Не знаю только, как сделать, чтобы все это запело… Да брось ты разглядывать эту ерунду!»