К своему отцу Амедео всегда был равнодушен, а иногда и резко враждебен. Мать он любил страстно, и она имела огромное на него влияние. Достаточно взглянуть на фотографии его родителей, чтобы эта разница в отношении к ним сына стала как-то сразу понятной. От фотографии отца веет холодной ординарностью. Портреты матери поражают какой-то сдержанной внутренней силой и благородством — в фигуре, в аристократически свободном повороте красивой седой головы, в печальной доброй улыбке, даже в старушечьей, но все еще женственной элегантности ее черного костюма в талию и шляпы с траурным вуалем (наверно, траур по ее любимому Дэдо).
Это впечатление не обманывает. Евгения Гарсен-Модильяни была действительно замечательной женщиной и редкостной матерью.
Пятнадцатилетней девочкой она была помолвлена с человеком, которого не только не любила, но просто не знала. Из привычной атмосферы полной свободы и широты во всем, начиная с религии и кончая каждодневным бытом, из среды, где больше всего ценили острый ум и талант, она через два года попала в «богатый дом», полный слуг и случайных гостей, в дом, сверху донизу скованный формальным этикетом, придавленный непререкаемой, тягостной властью ее свекра и мужа. Модильяни показались ей людьми необразованными, высокомерными и неискренними. Их религиозной ортодоксальности она не верила, считая ее фальшивой и показной. Ее возмущала их мелочность, и она предпочитала лучше вовсе ничего не тратить на себя, чем унижаться до денежных просьб с обязательным отчетом о расходах. Она терпеливо подчинялась чуждому ей укладу жизни, с длительными пышными трапезами, скучнейшими визитами и трафаретными разговорами. Подчинялась, может быть, ради детей, которых было четверо: старший, Эммануэле, родился в 1873 году; за ним шли Маргерита, Умберто и Амедео. Ради них же теперь, в момент полного разорения своего дома, она внезапно восстала и, проявив неожиданную силу воли, взяла все в свои руки. На заработки Фламинио Модильяни особенно полагаться не приходилось, тем более что он постоянно бывал в разъездах. Нужно было сейчас же начать работать, что уже само по себе было смелым шагом для женщины ее среды, и своим заработком обеспечить семью.
На помощь пришло великолепное знание европейской литературы и нескольких иностранных языков. Родным языком для нее был французский. Евгения Гарсен стала с успехом переводить произведения Д’Аннунцио и других писателей. Одновременно она начала давать уроки иностранных языков детям, постепенно привлекая к этим занятиям своих сестер, Лору и Габриэль, живших у нее в доме, а впоследствии и свою дочь Маргериту. Вскоре она организовала у себя на дому настоящую частную школу французского и английского языков, пользовавшуюся большой популярностью в городе. Художественный перевод повлек за собой первые попытки самостоятельного литературного творчества. И хотя Евгения Гарсен писала о них в своем дневнике просто как о «развлечении», которое доставляет ей удовольствие посреди серьезных трудов, однако какая-то ее «маленькая новелла» была уже принята к печати, конечно, под псевдонимом. Вслед за этим в дневнике появилась запись: «Мне пришла в голову дерзкая мысль — написать небольшой роман». Осуществилась ли эта мысль, мы не знаем; зато известно, что начинающий автор вскоре на долгие годы стал так называемым «белым негром», работая на какого-то американца, решившего заняться литературоведением. Евгения Гарсен аккуратно поставляла ему свои неподписанные статьи о литературе, которые, говорят, в конце концов даже обеспечили ее работодателю университетскую кафедру в США. Подлинный автор статей относился к этому с большим юмором.
В дневнике матери двухлетний Дэдо получает свою первую характеристику: он «немножко избалован, немножко капризен, но хорош собой, как ангелок». По фотографии, снятой как раз в это время, не поймешь, ангелок ли это или, скорее, очаровательный чертенок с огромными горящими глазами, который вот-вот спрыгнет с кормилицыных колен и начнет куролесить. Подрастая, он иногда становился, по воспоминаниям домашних, неуравновешенным, вспыльчивым, но обычно был тихим и послушным ребенком — послушным главным образом из любви к матери.
«Богатого дома» Модильяни на Виа Рома Амедео уже не застал. Он провел свое детство и отрочество в доме, решительно ничем не примечательном и провинциальном, каких было много на Виа делла Вилле. Потом, когда он был уже юношей и уехал из Ливорно, семья перебралась на Пьяцца Маджента, еще позже переселилась во Флоренцию. По отдельным деталям разновременных фотографий, по обрывочным сведениям, рассеянным в мемуарах, можно представить себе довольно точно ту обстановку, в которой рос Дэдо — младший сын и любимец семьи. Жанне Модильяни, воспитывавшейся после смерти родителей у бабушки и тетки во Флоренции, по ее словам, нетрудно было мысленно восстановить атмосферу дома тех лет: она оставалась, по существу, прежней.