Микели был пейзажистом, но писал и портреты, в которых не находили ничего выдающегося, но все казалось крепко слаженным. На автопортрете он — явный сангвиник с лукавой и белозубой улыбкой; широкополая шляпа, лихо сдвинутая набок, отлично гармонирует с «артистическим» бантом вместо галстука, короткой черной бородкой, усами и трубкой. Все воспоминания о нем сходятся на том, что, не будучи сам большим художником, он любил своих учеников, предоставляя им полную свободу, и таким образом вел их к творческой независимости, но в то же время умел привить им строгость и прозрачность рисунка, дать солидную техническую основу в любом жанре, заставить оценить, в противовес штампу, плодотворное и высокое Ремесло. Копировать пыльные гипсовые маски Катона или Брута, как это еще было принято даже в некоторых парижских студиях того времени, он их не заставлял. У него были другие, свои методы обучения. Вместе с Амедео у него учились Оскар Гилья, Джино Ромити, Бенвенуто Бенвенути, Ренато Натали, Аристиде Соммати, Ландо Бартоли, Винцио и еще несколько начинающих. Ближайшим другом Амедео вслед за Уберто Мондольфи, которого общие политические интересы теперь особенно сблизили с Эммануэле Модильяни, стал Оскар Гилья.
В мастерской Микели разговоры об искусстве, по-видимому, были далеки от ультрасовременных течений, но слухи из Парижа сюда доносились, правда, может быть, и несколько искаженными по дороге через Мюнхен, Вену, Венецию. «Натурализм», разумеется, отвергался решительно, но все-таки на практике где-то вдруг давал себя знать. Об этом думаешь, например, глядя на «Портрет моего отца» Ромити 1899 года, со старательно прописанными вздувшимися жилами на руках и отчетливой «настоящестью» каждой пуговицы жилета.
Накануне поступления Амедео в мастерскую Микели его мать записывает в дневник: «1 августа он начнет занятия рисованием, к которому давно проявляет большую склонность. Он уже ощущает себя художником, но что до меня, то я не очень-то его в этом поддерживаю — боюсь, как бы он не забросил ученье, погнавшись за этим призраком. Но все-таки я решила удовлетворить его желание, чтобы немножко помочь ему избежать того состояния вялости и уныния, в которое все мы теперь погружаемся в большей или меньшей степени».
Товарищам по мастерской он запомнился увлеченным работой — и на уроках Микели, и в доме у Ромити, где собирались каждое воскресенье рисовать обнаженную модель, и на этюдах за городом. В своих городских прогулках Амедео упорно предпочитал сомнительные переулки и набережные каналов «старого Ливорно» его прозаически-провинциальному, деловому и безликому центру. Сколько-нибудь значительных его работ этого периода не сохранилось. В ливорнском музее находится приписываемая ему «Дорога в Сальвиано»; известен «Сидящий мальчик», для которого позировал в мастерской Микели его сын Альбертино (кто-то потом назвал этот портрет не то «старательным», не то «добропорядочным»); у Аристиде Соммати хранился неопубликованный рисунок — «Портрет докера». Жанна Модильяни, рассказывая об этом, цитирует слова «одного из друзей той эпохи»: «Пожалуй, только в обнаженной натуре он проявлял тогда определенную самостоятельность, свободно отдаваясь своему особому чувству линии».
Микели прозвал своего юного ученика «сверхчеловеком» — конечно, потому, что Амедео бредил Ницше, шпарил наизусть страницы из «Заратустры» и «По ту сторону добра и зла». Ницше был «его» философом, а Бодлер и Д’Аннунцио были «его» поэтами. Но в то же время, по словам товарищей, «сверхчеловек» искренне восхищался прерафаэлитами, кажется, не прочь был соблазнить хорошенькую горничную Микели, «а в общем был скромным и благовоспитанным малым».
В один прекрасный день Амедео объявляет матери о своем категорическом решении уйти из лицея и отныне посвятить себя живописи. В ее дневнике появляется запись от 10 апреля 1899 года: «Дэдо бросил лицей и ничем больше не занимается, кроме живописи. Но зато живописью он занимается каждый день и целый день, с неослабным рвением, которое меня и удивляет и восхищает. Если, работай так, он все равно ничего не добьется, значит, уж дело безнадежное. Его учитель им доволен, я же в этом ничего не понимаю, но мне кажется, что, занимаясь всего три или четыре месяца, он пишет совсем не так уж плохо, а рисует просто хорошо».
Но зимой 1900 года бурная вспышка туберкулеза легких внезапно прерывает его занятия у Микели. Нужно срочно везти его на юг; денег для этого, конечно, нет, но, как обычно, сестру выручает Амедео Гарсен. Благодаря ему племянник больше года проводит вместе со своей матерью в Торе дель Греко, Неаполе, Амальфи, на Капри, откуда они едут в Рим.