Я живу на Капри для поправления здоровья (место, вообще говоря, прелестное)…
За четыре месяца я не закончил ни одной вещи, а материала уже целая груда. Скоро поеду в Рим, а потом собираюсь в Венецию на выставку…
Надеюсь, что и для меня наступит когда-нибудь время, когда можно будет обосноваться во Флоренции и начать работать…
…Но в хорошем смысле слова, то есть я хочу в полной сосредоточенности привести в порядок и развить все впечатления, все идеи, которые родились во мне среди этого покоя, словно в сказочном саду.
Но поговорим о Тебе: мы с Тобой расстались в решающий момент нашего совместного духовного и творческого развития и дальше пошли разными путями. Теперь мне хочется встретиться и поговорить с Тобой.
Прими это письмо не как обычное пожелание дальнейших успехов, а как доказательство искреннего интереса Твоего друга
Вилла Биттер, Анакапри. Остров Капри.
Мой дорогой Оскар,
я все еще на Капри. Я, собственно, хотел написать Тебе теперь уже только из Рима, через два или три дня я туда еду, но желание хоть немножко с Тобой побеседовать заставляет меня взяться за перо.
Думаю, что Ты изменился под влиянием Флоренции. Можешь ли Ты себе представить, как изменюсь я, попав туда? Капри, одно название которого было способно пробудить во мне вихрь образов, полных красоты и античного сладострастия, кажется мне сейчас царством вечной весны. В классической красоте здешней природы для меня таится какое-то вездесущее, неописуемое ощущение плоти. И несмотря на множество англичан с «бедекерами» в руках, которые заполонили этот остров, он все еще встает из моря, как сверкающий волшебный цветок.
Довольно поэзии. Впрочем, вообрази (подобное может случиться только на Капри), вчера мы гуляли при луне вдвоем с одной девушкой из Норвегии, которая оказалась очень эротичной, но и очень милой.
Я еще не знаю точно, когда буду в Венеции. Но Тебя я непременно об этом извещу. Я хочу с ней знакомиться вместе с Тобой.
Микели? Боже, сколько здесь на Капри ему подобных… Ходят целыми полками!
Как поживает Винцио? Он тогда хорошо начинал этой своей картинкой. Что он, уезжает или остается?
Ответь, пожалуйста. Я и пишу Тебе, в сущности, только чтобы узнать о Тебе и товарищах. Поклонись от меня Винцио.
Привет!
1 апреля. Пиши в Рим, до востребования.
Накануне Пасхи, из Рима.
Милый друг,
пишу Тебе, чтобы передохнуть и чтобы оправдаться перед самим собой.
Приступы напряженнейшей энергии охватывают меня целиком, но потом проходят.
А мне бы хотелось, чтобы моя жизнь растекалась по земле бурным радостным потоком. Тебе ведь можно сказать все: что-то плодоносное зарождается во мне и требует от меня усилий.
Я в смятении, но это такое смятение, которое предшествует радости и за которым последует головокружительная непрерывная духовная деятельность.
Сейчас, когда я пишу Тебе, я уже убежден в том, что это смятение необходимо. Я выйду из него с новыми силами, с еще неизведанной ясностью цели — и в бой, в сражение, в опасность.
Скажу Тебе, каким оружием я собираюсь защищаться в бою.
Сегодня меня очень обидел один мещанин: он сказал, что я ленив, что у меня ленивые мозги. Это мне полезно. Мне бы каждое утро, просыпаясь, получать такие предостережения. Но нас эти мещане никогда не поймут, они не могут понять жизнь.
О Риме я Тебе ничего не стану рассказывать. Рим сейчас не вокруг меня, а внутри меня, подобный какой-то пугающей драгоценности, оправленной в эти семь холмов, как в семь самовластительных идей. Рим — это оркестровка, в которую я включен, это круг, в который я замыкаюсь и куда вкладываю свою мысль. Его лихорадящая нежность, его трагический ландшафт, его формы, полные красоты и гармонии, — все это принадлежит мне, моему мышлению и моей работе.
Но я не могу выразить в письме ни общего впечатления, которое производит на меня Рим, ни всей той правды, которую я отсюда почерпнул. Я начал новую работу, и с тех пор, как я ее для себя точно определил, каждодневная жизнь приносит мне тысячи новых идей. Ты убежден в необходимости определенного метода и его применения на практике. А я пытаюсь с предельной ясностью определить те правды об искусстве и жизни, которые я нашел рассеянными в красотах Рима. И так как мне открылась внутренняя связь этих правд, я и пытаюсь ее обнажить, чтобы потом заново воссоздать ее конструкцию, так сказать, ее метафизическую архитектуру и таким образом прийти к своей собственной правде о жизни, красоте и искусстве.