Русский девятнадцатый век приучил нас к тому, что психологическая глубина образа неотделима от окружающего и проникающего его живого быта. У Модильяни все иначе: он психолог, но совсем не бытописатель. И не просто психология, а психологический сгусток образа определяет, по-моему, его зрелое творчество. Характер и судьба как будто диктуют ему живопись. Это видно во всем, и каждый раз по-новому в одних и тех же или разных приемах: в композиции и в выборе фона, в различной насыщенности цвета, в различиях мазка и в постоянстве тех немногих деталей обстановки, которыми он окружает свою модель. Видно это иногда и в использовании приемов иных направлений, ему чуждых по существу, — импрессионизма, кубизма, фовизма.
Психологической определенности нисколько не противоречит безымянность многих его портретов: «Девушка», «Молодая женщина», «Рыжая с голубыми глазами», «Сидящий мальчик». Можно сказать больше: у этого художника портретна даже обнаженная натура. Его ню — это тоже почти всегда и характер, и судьба, и неповторимость душевного склада, только все это еще глубже запрятано, чем у его моделей, одетых в платье. Между знаменитой миланской ню, лежащей на красном диване, из собрания Джанни Маттиоли, и не менее известной сидящей ню с закрытыми глазами в лондонском Институте Курто — психологически — целая пропасть.
Есть среди его ню и вполне «декадентские», болезненно изломанные, с неприятным изыском, даже отталкивающие, но вряд ли можно встретить среди них хоть одну бездушную штудию. В лучших же произведениях этого жанра обнаженное тело стало на полотнах Модильяни возвышенной поэзией. Секрет этой поэзии не только в им найденном небывалом синтезе светящихся теплых, «телесных» красок (тончайшее сочетание охры с оранжевыми, золотисто-розовыми, нежно-зелеными тонами), но и в той трепетной одухотворенности, которую никогда не объяснишь одним мастерством. Это какое-то своего рода чудо, которое, к сожалению, даже хорошая репродукция передать не может: вместо бесчисленных изменчивых, вибрирующих оттенков основного цвета мы видим этот цвет сплошным, да еще иногда и произвольным. Тут читателю, не видевшему подлинников, придется поверить мне на слово.
В годы мировой катастрофы в творчестве Модильяни становятся более определенными его притяжения и отталкивания, его «да» и «нет», в которых есть недвусмысленное социальное и этическое содержание. Он теперь резче судит окружающих и явственней дифференцирует их. Пусть сатирическая «Супружеская пара» остается в его творчестве явлением редким — она для него важна принципиально (между прочим, есть подобная пара и среди его рисунков, а среди ранних живописных вещей Модильяни ей предшествует ироническая «Амазонка», высокомерная «светскость» которой подчеркнута в духе Тулуз-Лотрека. А ведь портрет был заказной — такая редкость в его жизни; впрочем, баронесса-заказчица принять его наотрез отказалась, а приобрел его верный друг, доктор Александр). Вглядитесь в его «Супружескую пару» пристальнее. Это только на первый, поверхностный взгляд может напомнить тему «неравного брака». Нет, это бездушие двух равно самодовольных идолов, это двойной портрет «сытых». У «нее» глаза даже злее, колючей, чем у «него», а модная лакированная прическа и эпатирующая огромная серьга вполне корреспондируют с нафабренными и закрученными седыми усами, тяжелым сизым подбородком и крахмальной, выпяченной наперед манишкой. Смещение планов, геометричность объемов, прозаическая плотность цвета, прямолинейная сухая симметрия композиции — во всем этом обычно видят близость Модильяни к приемам кубизма. Но здесь эти приемы сделали только еще более острым саркастический взгляд художника.
Однако и в эти годы и позже Модильяни предпочитает писать не сытых парижских буржуа, «хозяев жизни», а тех, кто ему духовно близок, — Макса Жакоба, Пикассо, Сандрара, Зборовских, Липшицев, Диего Риверу, Кислинга, скульпторов Лорана и Мещанинова, добрейшего доктора Дэврэня в военном френче, актера Гастона Модо на отдыхе, в рубашке с открытым воротом, какого-то милого седобородого провинциального нотариуса с трубкой в руке, какого-то молодого крестьянина с тяжелыми, непривычными к отдыху руками на коленях, бесчисленных своих друзей из парижских низов.