Монмартр тогда еще в чем-то сохранял полупровинциальный, полудеревенский колорит, который становился все более ощутимым по мере подъема к венчающей холм сахарно-белой громаде церкви Сакре-Кёр.
В нижних кварталах, вытянувшихся между площадями Пигаль, Бланш и Клиши, было шумно, пахло бензином и ресторанной кухней; к вечеру сгущалась атмосфера фальшивого шика, сомнительных соблазнов, цинично-крикливой или прячущейся по закоулкам всевозможной продажи. «Верхний» Монмартр был совсем не похож на «нижний», особенно днем. Туда, как и теперь, вели крутые ступени улиц-лестниц с отполированными временем железными перилами и редкими старыми деревьями на площадках. Они незаметно переходили в запутанный лабиринт узеньких извилистых улочек и переулков. Некоторые из них Модильяни полюбил сразу и навсегда. Много лет спустя, давно уже покинув Монмартр, он с нежностью вспоминал овеянную преданиями старины улицу Де л’Абревуар, где когда-то находился водоем, в котором, по преданию, святой мученик Сен-Дени, первый епископ Парижа, обмывал свою отрубленную палачом голову. Модильяни возмущался тем, что застраивают уродливыми новыми зданиями самые поэтические уголки улицы Лямарк и улицы Лепик.
Здесь среди высоких доходных домов времен Второй империи прятались совсем старенькие двухэтажные и одноэтажные домишки с пристройками и мансардами под черепичными крышами, из которых нелепо торчали и дымились трубы. Всюду деревянные зеленые жалюзи, горшки и ящики с цветами, развешанное для просушки белье на протянутых от балкона к балкону веревках. За низкими заборами — грушевые и вишневые сады, кое-где виноградники. Выбитая, скверная мостовая. Облезлая, вся в трещинах штукатурка на белых, бордовых, зеленых, оранжевых стенах домов, глухая серая стена старинной церкви Сен-Пьер, одной из самых древних в Париже, — здесь угол скошенного тротуара всегда зарастал мхом, а с паперти даже в жару веяло холодной сыростью.
К вечеру, когда затихали резкие голоса уличных торговок, прекращались однотонные выкрики стекольщиков, точильщиков, старьевщиков, смолкал стук колес по булыжнику, хрип шарманок и детский гомон, в наступавшей тишине отсюда далеко разносился колокольный звон. С площадки перед Сакре-Кёр было видно, как внизу в сизой дымке тонули крыши, купола и башни Парижа. Поэт Жан Лятурет вспоминает, как однажды на этой площадке, в такой вот вечерний час, Модильяни читал ему наизусть Леопарди, Кардуччи и Д’Аннунцио.
Зажигались газовые фонари. В конце улицы Лепик вспыхивала разноцветными огнями гирлянда над входом в «Мулен де ла Галет» и освещала силуэт одной из немногих еще сохранившихся мельниц Монмартра. Мельница эта давным-давно приютила под своими крыльями популярнейший парижский кабачок, где всегда было принято веселиться без стеснения. Она издавна привлекала художников, и в том, какой она предстает на их полотнах, можно почувствовать не только бег времени, но и смену творческих мироощущений. Нетрудно себе представить, с каким жадным любопытством смотрел на нее теперь только что приехавший в Париж Модильяни, вспоминая эти знаменитые полотна. Воскресный дневной бал в «Мулен де ла Галет» Ренуара. Он вынесен на воздух, в сад, пронизанный солнечными бликами. Здесь во всем разлита простодушная, ничем не омраченная «радость жизни». Она и в изяществе танца, и в непринужденности поз, и в кокетливых улыбках, и в соблазнительно наполненных бокалах, в радуге шелковых «турнюров», в завораживающем вихре блекло-розовых, синих, золотистых и изумрудных тонов. Прошло лет двенадцать-тринадцать, и на одной из картин Тулуз-Лотрека та же «Мулен де ла Галет» предстала в совсем ином облике. Это мрачноватый кабак с тусклым освещением, грубой мебелью и нечистым дощатым полом; на переднем плане, прислонясь в барьеру ложи, три унылые женские фигуры застыли в тупом ожидании партнеров; за ними поджарый мужчина в шляпе, вытянув шею, высматривает кого-то в толпе; в глубине идет разудалый, вульгарный пляс.
Персонажей Тулуз-Лотрека еще и теперь хорошо помнили на Монмартре — например, знаменитую «La goulue» — «Обжору», с ее огненно-рыжим шиньоном и более чем смелыми декольте, ту самую «Обжору», которая возродила со своим партнером Валентином Бескостным когда-то невинную кадриль в небывалых «осатанелых» ритмах. Еще не забыли здесь и громогласного верзилу Аристида Брюана с его неизменной широкополой черной шляпой, красным кашне и вызывающе дерзкими песенками.
А совсем недавно молодой Пикассо, впервые приехав в Париж, резкостью своего колорита лишил «Мулен де ла Галет», эту достопримечательность старого Монмартра, последних следов былой романтики. В его стилизации, усугубляющей приемы Лотрека и Стейнлена, выпирает вперед грузная и двусмысленная женская пара; в левом углу, полусрезанная рамой, еще одна женская фигура, крупным планом: женщина сидит, опершись локтем на стол, в лихо надвинутой на один глаз шляпе с синим пером и улыбается наглой, невеселой улыбкой; сзади, на тесной площадке, в табачном дыму, танцующие пары; цилиндры, меха, яркие лампионы на неприятном, раздражающем зеленом фоне; все зажато в давке, задыхается, топчется, потеет, жмется и жмет.