Жизнь Утрилло была продолжительней, чем у Модильяни — он умрет семидесяти двух лет в 1955 году, — но так же трагична, если не более. Он переживет множество художественных течений, напишет бесчисленное количество различных по качеству полотен (по некоторым данным — три тысячи, по другим — десять). Но трагическая предрасположенность к алкоголю станет его роком.
Утрилло стал посмешищем даже в глазах сутенеров с Пигаль. Едва приметив его фигуру на подгибающихся ногах, они дразнили его «придурком с холма», а детишки кричали вслед жутковатое прозвище — Литрилло. Есть свидетельства, что, как минимум трижды, он лечился в госпитале для душевнобольных. Разбогатев наконец-то в сорокалетием возрасте, Утрилло, запершись в комнате, в абсолютной тишине развлекался с игрушечным электрическим поездом, который ему когда-то подарила мать. В 1922 году, спустя шесть лет после смерти Модильяни, одна из картин Утрилло будет продана за огромную сумму — 50 тысяч франков.
Пристрастие к алкоголю Амедео было совсем иного рода, хотя и не менее драматичным. Модильяни пил прежде всего для того, чтобы преодолеть собственную застенчивость. За очень короткое время он привык поглощать одну за другой три-четыре порции абсента, напитка, который называли «зеленым ядом», или «зеленой ведьмой». Считалось, что это необыкновенно ароматный аперитив, пары которого быстро воздействуют на мозг, даря легкое и приятное чувство ухода от реальности. Подавали абсент с особой церемонией, не чуждой изящества — в бокале в виде вазочки, по форме напоминающей тюльпан, с особенной ложечкой с отверстиями и кусочками колотого сахара. Сахар макали в воду и нагревали, вода капала с ложечки, смешиваясь с ликером и постепенно подслащивая его.
Манера питья Модильяни отрицала любой ритуал. Пил он торопливо, большими глотками, не ощущая удовольствия от выпитого, чем во много раз увеличивал вред от алкоголя. В его помутневших глазах реальность становилась прозрачнее и легче. Алкоголь отдалял его от себя самого и превращал в другого человека, способного преодолеть любые препятствия. Однако отстранение от реальности, которое провоцирует абсент, сопровождается ослаблением защитных сил организма и чувства самоконтроля на людях.
Луи Латурет в своих воспоминаниях приводит слова одного богатого поклонника изящных искусств, рассказавшего как-то, что, выпивая однажды в компании друзей, Амедео вдруг объявил, что получил письмо из дома. Он показал его всем и начал читать, но как только произнес первые слова: «Дорогой Дедо», — начал содрогаться от рыданий. Позже Амедео извинился и сказал, что расстался с матерью несколько недель тому назад в первый раз в жизни… Оба этих объяснения были неправдой, потому что несколько недель на самом деле были несколькими месяцами и это был далеко не первый случай, когда Амедео расставался с семьей.
Латурет, как и почти все другие свидетели, утверждает, что Амедео очень мало говорил о своих работах и вообще об искусстве. Этим он отличался от собратьев по ремеслу, которые целыми вечерами и ночами напролет яростно спорили о своих картинах, будущем искусства и вообще всего мира. Споры, подогретые алкоголем, подчас остроумные, носили душевно-дружеский характер, но быстро становились яростными, нередко доходя до драки.
Модильяни иной раз осмеливается высказать свое мнение, каким-то образом заявить о своих предпочтениях и идеях, и делает это достаточно вызывающе. Но в большинстве случаев он выступает миротворцем, прерывая словесные дуэли декламацией на итальянском стихов Леопарди, Кардуччи, Д’Аннунцио. Впоследствии его самым любимым произведением станет «Божественная комедия». Он обращается к поэзии всякий раз, когда желает отгородиться от более сложных проблем, от того, о чем бы он не хотел говорить и думать.
После многочисленных переездов с квартиры на квартиру Амедео наконец удается снять маленькую мастерскую у подножия Монмартра. Джино Северини так описывал новое пристанище Модильяни: «На улице Лепик в небольшом сквере располагалось что-то похожее на цветочную теплицу или стеклянную клетку. Это было маленькое, но приятное помещение, застекленное с двух сторон. Оно могло быть теплицей или мастерской, не будучи при этом ни тем ни другим. Так или иначе, Модильяни приехал в Париж с некоторой суммой денег, а не так как я, и у него появилась возможность устроиться таким образом, не очень комфортабельно, но уютно. Он был очень доволен, и, по правде сказать, мне тоже нравилось там больше, чем на моем шестом этаже. Однако он жил в полнейшей изоляции в отличие от меня, окруженного дамами, даже чересчур окруженного… Он часто навещал меня и показал мне «Веселого кролика» — крестьянский кабачок, расположенный поблизости и часто посещаемый художниками».
Уединение Модильяни, однако, было относительным. Это было одиночество человека, который еще не обзавелся друзьями и даже не пытается этого сделать. Его доброта в моменты хорошего настроения и та легкость, с которой он относился к людям, не имеют ничего общего с готовностью жертвовать собой во имя другого, которая является основой подлинности отношений.
Амедео довольно замкнут, и среди сотен людей, с которыми он сблизился, нет никого, кто бы мог сказать, что действительно был его другом. Кроме разве что Оскара Гилья, но это было братством, согретым отроческим пылом. Не будет преувеличением сказать, что у него была душевная предрасположенность в большей степени к союзу, чем к дружеским отношениям. На самом деле Амедео был человеком очень замкнутым. Свою стыдливость он тщательно маскировал под маской нахала, но отголоски ее все же обнаруживаются в его душевности.
Совсем иными были у него отношения с женщинами, и не только в сексуальном плане. Ко многим своим подругам, даже случайным, Амедео питал искреннее чувство симпатии. Он часто обедал с какой-нибудь подружкой в одном из ресторанчиков холма. Работал со случайными моделями, и некоторые из них оставались у него на ночь. Его отношения с женщинами сразу стали притчей во языцех. Причина не только в том, что в художественной среде приветствовались более свободные нравы, но и в том, что с Амедео были его красота и воспитание. Обаяние, сила воли, целеустремленность, эротизм во многом способствовали его успеху у женщин: было очень легко соскользнуть с подиума для позирования в постель и вернуться обратно.
Среди множества эпизодов есть довольно любопытный, в котором фигурирует женщина по имени Габи. Она была старше Амедео, красива и умна, у нее имелся сожитель, содержавший ее. Несмотря на это, Габи была очарована Модильяни, а поэтому любовная история развивалась быстро. Днем они исчезали из виду и уединялись, перемежая любовь работой. Любовник Габи через третьи руки узнал об этом и в ярости потребовал у Амедео объяснений в кафе на бульваре Сен-Мишель. Модильяни же так изящно живописал «художественные» достоинства дамы и заказал (естественно, за счет собеседника) такого замечательного вина, что соперники засиделись до двух часов ночи, а при расставании обнялись, как старые друзья. К сожалению, мы не располагаем сведениями, прототипом какой из многочисленных ню Модильяни стала прекрасная Габи.
Глава 8
СЫН СВОЕГО НАРОДА
Возможно ли, чтобы одной из причин некоторой замкнутости Амедео Модильяни в его парижском окружении было его еврейское происхождение?
В своем доме Амедео видел два образа еврейской жизни: светский по материнской линии и религиозный — по отцовской. В тринадцать лет Амедео прошел обряд «бармицва», после которого молодой еврей становится полноправным членом общины и обязан соблюдать религиозные обряды согласно Торе. В дневнике Евгении в июле 1897 года появляется единственная сделанная рукой Дедо заметка, хотя дневник принадлежал его матери: «…сдаю экзамены, уже сдал латинский и должен пройти migniam. Экзамены в пятый класс. (Это для анналов дома Модильяни)». Тридцать первого июля добавлено: «Написано на днях мною [sic] в этом семейном дневнике, что сдаю экзамены. Сейчас заявляю, что они сданы успешно». Термином migniam, а точнее «миньян», итальянские евреи того времени именовали церемонию «бармицва». «Миньян» означает «число», а именно десять — количество мужчин, необходимое для публичного чтения Торы или похоронной молитвы «каддиш».