Войдя в зал, незнакомец огляделся. Слева от входа, на небольшом возвышении прохаживалась женщина лет двадцати пяти с микрофоном в руке и в вызывающе открытом вишнёвом платье с блёстками. Волнистые кудри цвета воронова крыла свободно спускались на голые плечи. Фигура а-ля Мерлин Монро была затянута столь же туго, но движения её были резки и неловки, и она скорей походила на любительницу косплея, чем на известную на весь мир певицу. Прокуренное, с хрипотцой, контральто выводило изрядно поднадоевшую мелодию. Незнакомец на мгновение остановился. Пристальный немигающий взгляд скользнул по лицу певицы. На мгновение исказившись судорогой, оно тотчас же вновь застыло, скрывшись за маской уверенности и высокомерия Сунув руку во внутренний карман пиджака, незнакомец достал фотографию. В тёмных глазах на мгновение мелькнула боль. Отвернувшись от ***, он принялся разглядывать рассевшихся за столиками посетителей, будто ища кого-то.
Припарковав машину у ресторана, Шихалиев вышел на улицу. Короткая июльская ночь окутала город сизой прохладной дымкой. Прозрачная луна, словно фонарь, висела в подёрнутом рваными облаками небе. Свидетель тайной ночной жизни. Её явных прелестей и тайных грехов. Вдохнув пряный аромат петуний, полковник медленно направился к дверям. Отяжелевшие веки тянулись книзу, будто прикованные к земле чугунной цепью. Сознание то и дело сбоило, опутываясь липкими тенетами сна. Сейчас бы в комнату. С наглухо завешенными окнами. И в постель, чтобы видеть десятый сон. Ну или хотя бы девятый. Но нет. Именно сегодня его попросил о встрече Мамедов.
Друг детства. Мелкий функционер в землячестве и ловкий мошенник. Неуловимый, непотопляемый, как итальянский мафиози. Сколько тёмных делишек проворачивал он за спиной руководства землячества, но каждый раз выходил сухим из воды. Ведь всё в рамках закона. Или, самое худшее, нарушений административного кодекса. Никакой уголовщины. Во всяком случае, уголовщины доказуемой. Единственные свидетели – мигранты-нелегалы. Народ зависимый и зашуганный, боящийся собственной тени. Те, для кого обращение в милицию – не путь восстановить справедливость, а риск быть отправленным на родину, да ещё с закрытием въезда4.
Миновав застывшего у входа швейцара, Шихалиев вошёл внутрь. Зал был почти полон. Бросив быстрый взгляд на хрипатую певицу в тёмно-вишнёвом платье, полковник сосредоточился на зале. Мамедова увидел сразу. Необъятный, словно гора, великан с круглым лоснящимся лицом и бегающими лисьими глазками, он сидел за столиком у окна и жадно поглощал истекающий жиром шашлык.
- Салям Алейкум, Амирджан. Приветствую тебя, дорогой!, – едва поравнявшись с подошедшим полковником, Мамедов приподнял из-за стола своё тучное тело и протянул ему руку.
- Алей… - начал было ответное приветствие Шихалиев, но Мамедов перебил его:
– Забыл старую дружбу, а? Как мяч во дворе гоняли. Помнишь, Гасанов ещё вратарём был. А как он от бабы Кати тебя спас, помнишь?
Шихалиев молча опустился на стул. Неспроста всё это. Юлит, вспоминает о старой дружбе. О том, как Гасанов помог ему избежать побоев соседки, которой он, четырнадцатилетний подросток, запустил в окно футбольный мяч. Да, видно намудрил Гасанов со своими рынками… Хотя сам он тоже хорош. Вечные ментовские подозрения.
- Помню, конечно. А в чём дело?
- Зачем сразу в чём дело, Амирджан, дорогой? А если просто видеть тебя захотелось?
Мамедов умолк, сосредоточенно жуя шашлык. Шихалиев откинулся в кресле. Сколько раз он давал себе слово бросить курить, и каждый раз вновь и вновь принимался за старое. Рука невольно потянулась к спрятанной в кармане пачке. Тихий щелчок, и голубой язычок пламени успокаивающе сверкнул у дула пистолета-зажигалки. Жадно затянувшись, Шихалиев выдохнул. Колечки дыма поднялись к потолку. Вспомнилась старая хрущёвка на окраине Москвы, три тощих подростка… Они всегда старались держаться вместе. Это было ещё в той, безвозвратно канувшей в прошлое стране, где люди не знали модного словечка «толерантность». Говорили о братстве народов, но почему-то искоса поглядывали на переехавших из Баку новосёлов. Правда, те тоже не унывали, да и родители с недоверием относились к местным парням.
Голос Мамедова прервал затянувшуюся паузу.
- Коньяк хочешь?
- Не пью я. Ты же знаешь.