— Вы случайно не свидетели Иеговы?
Разговор в гостиной на секунду замер. Папа послал мне из-под очков отчаянный взгляд. А Бульдог поставил свою чашку на стол и весомо так заявил:
— Нет, мы не сектанты. Мы просто верующие христиане. — Он сделал упор на слове «верующие». — Для нас жизнь вечная и воскрешение плоти не пустой звук.
— Мы ходим в церковь, ведем здоровый образ жизни, а наш сын поет в церковном хоре, — поспешила пояснить толстуха при виде моего вытянувшегося лица. — В целом, мы самая обычная семья.
— Не смотри на меня так, — замахал ладонями-лопатами Эмиль. Скорчив такую рожу, будто только что угодил рукой в плевок, он ткнул пальцем в пол: — Это Дэвид у нас мальчик из хора.
Я тупо уставилась на натертый паркет. Бедный Монстрик еще и в хоре поет? В церковном? Как он вообще дожил до своих… предположительно тринадцати лет?
— У нас там цокольный этаж, — зачем-то объяснила мамаша и поспешила сменить тему: — А вы, Генрих, что будете у нас преподавать?
Папа облегченно встрепенулся:
— Датский, историю и обществоведение в старших классах.
— Значит, и в девятом, у Эмиля? — Толстуха многозначительно посмотрела на сына.
— Да. — Папа отпил глоток кофе.
— И в восьмом? — Многозначительный взгляд в сторону Бульдога.
— В «В» классе. Восьмой «А» я оставлю своим коллегам, — улыбнулся папа и стряхнул крошки с колен. — Видите ли, там будет учиться Чили.
— И что такого? — хохотнул Бульдог, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Дочка сомневается в папиных преподавательских способностях?
Тут меня снова понесло:
— Папа прекрасный учитель. Дело не в этом. Просто не хочу, чтобы одноклассники думали, будто ко мне на его уроках особое отношение.
— Дорогуша, — Бульдог продолжал пребывать в приподнятом настроении, — к тебе всегда будет особое отношение.
Мне не понравилась его усмешка. И то, как его маленькие колючие глазки уставились на меня. Расхотелось спрашивать, что он имеет в виду. Захотелось смыться от них поскорее. Наверное, папа почувствовал мое состояние. Он быстро завершил тему, поблагодарил за кофе и начал прощаться.
Когда мы вышли за калитку рядом с воротами, я почувствовала, что у меня болят шея и плечи. Кажется, все время, что мы сидели в стерильной гостиной, мои мышцы были напряжены, будто тело ожидало внезапного нападения. С какого перепугу?! И творилась ли такая же фигня с папой?
За ужином я спросила, что он думает о наших соседях. Папа выдавил кетчуп на вялый гамбургер и деликатно сказал:
— Ну, на первый взгляд милые люди. Конечно, наши политические взгляды расходятся, но…
— Пап! — Я закатила глаза, заметив под потолком паучка, который свисал на паутинке и шевелил лапками. — Кончай уже со своей толерантностью.
Папа вздохнул и взял горчицу.
— Я бы на твоем месте проверил, в порядке ли фонари на твоем велосипеде.
В этом весь папа. Фонари!
— Знаешь, кажется, я поняла, почему мама нас бросила. — Я встала из-за стола, швырнув недоеденный гамбургер в раковину. Конечно, не попала. — Ты никогда не называешь вещи своими именами!
И я эпично затопала по лестнице наверх.
15 октября
Ненавижу, ненавижу, ненавижу в двенадцатой степени!
Сегодня был первый школьный день. Утром долго торчала у шкафа, решала, что надеть. Почти все шмотки, что покупала мне мама, кончили в секонд-хенде вместе с гитарой. Мама работала в Доме итальянской моды и регулярно моталась в Милан, откуда привозила пробники новых коллекций. Вот в этих пробниках я обычно и расхаживала: готовая детская модель для сотрудницы Дома и предмет дикой зависти всех девчонок в школе. Гламурные, естественно, пытались набиться в друзья, одновременно строя за спиной всякие козни. Ботанки от меня шарахались как от чумы. Мальчишки пускали слюни, но, к счастью, издалека — королев за попу не хватают. В итоге через все свои школьные годы чудесные я шла одиноко и с высоко поднятой головой, мечтая о драных джинсах и кофте с капюшоном, который можно пониже надвинуть на голову.
Теперь мой шкаф заполняли как раз такие джинсы и еще куча дешевого ширпотреба из H&M. Я пыталась создать себе новый имидж. В меру спортивный, в меру современный, в меру расслабленный… никакой. Это было трудно. Действительно трудно. Провозившись полчаса и основательно взмокнув, я плюнула на все, влезла в наобум взятые тряпки и рванула из дому. На велике долетела до школы за восемь минут. И все равно пропустила утреннее песнопение — такая тут идиотская местная традиция: петь всей школой перед началом занятий. Папа, конечно, это заметил — он-то пришел на работу вовремя.