Я рассмеялась:
— Боже, я тогда была подростком. Пубертат, гормоны, первая влюбленность, понимаете?
— Понимаю. — Марианна помолчала. — Вы замужем? У вас есть молодой человек?
Да куда она лезет?! Что она вообще возомнила о себе, эта психотетка?!
Ногти вонзаются в запястья. Это лучше, чем кричать. Я вижу свежие красные следы на коже поверх старых. Линии пересекаются, напоминая опрокинутые набок песочные часы. Знак бесконечности. Руна «дагаз». Первая буква имени Дэвид.
— Нет.
Мой ответ вобрал в себя случайные руки на моем теле; мужчин, чьих имен я не помнила, а может, и не знала; чужой запах на моей коже; краткие минуты близости, которая не вела ни к чему, кроме пустоты.
— Если бы вы встретили Дэвида снова, что бы вы почувствовали?
Я услышала собственный смех.
— Чили, вы понимаете, что это ваша защитная реакция? — Глаза Марианны смотрели на меня с сочувствием, но без жалости. — Я говорю о смехе. Вы смеетесь, когда испытываете страх или гнев.
Звуки застряли у меня в горле.
— Я не боюсь Дэвида!
— Хорошо. Тогда вы не против встретиться с ним?
Я уставилась на психотерапевта так, будто она была фокусником, готовым вытащить из уха крохотного Монстрика, накрыть платком и достать из-под пестрой ткани Шторма.
— Но… как?!
Марианна поудобнее уселась в кресле.
— Представьте, что я — это Дэвид. Дайте себе время, не спешите. — Размеренный тихий голос убаюкивал, навевал воспоминания. Невозможное поначалу стало казаться возможным. В конце концов, воображение — великая сила. Стоит только по-настоящему захотеть, и…
— Я — Дэвид, — повторил едва слышный голос. — Что ты хочешь сделать сейчас, Чили?
Я шумно втянула в себя воздух. Дэвид никогда не возвращался. Все эти десять лет. Даже во сне. Пока не раздался проклятый телефонный звонок.
А теперь он здесь. Прямо передо мной. А его лицо… Его лицо…
— Что ты делаешь, Чили? Ты кричишь на меня?
— Да! — вырывается из меня с хрипом. — Я кричу. Ору так, чтобы до тебя наконец дошло.
— Что ты кричишь, Чили?
— Почему ты сделал это?! Ты бросил меня! Бросил меня одну! Сбежал. Спрятался в своем молчании. Сделал меня своим голосом. Но я не смогла! Не справилась. Оказалась слабой. Я всегда думала, что слабый — это ты. Что ты позволил им сломать тебя. А вышло, что сломали меня, Дэвид.
— Ты ненавидишь меня за это?
— Да, мать твою! Я ненавижу тебя!
— Как сильно? Настолько, чтобы ударить? Хочешь ударить меня, Чили?
— Да!
— Как ты ударишь меня? Кулаком? Пнешь ногой? Станешь топтать, когда я упаду? Выцарапаешь мне глаза?
Тяжелое и шершавое во мне растет, распирая грудь. Мне трудно дышать. Мышцы сводит. Ногти впиваются в кожу. Я вижу кровь на его лице. Слышу обращенный ко мне голос, который звучит только в моей голове: «Какой из них тебе больше нравится? Голубой? Или черный?»
— Я возьму нож, — выдавливаю я сипло. — Закончу то, что ты начал. Вырву твои чертовы глаза из глазниц. Зачем они тебе, если ты не смог найти дорогу ко мне? Ты должен был умереть, Дэвид. Раз я умерла, то и ты должен был умереть.
— Тогда убей меня, Чили. Возьми нож и убей меня.
Я замахиваюсь. Лезвие ножа в моей руке сверкает на солнце.
Говорили, он выстрелил в упор и снес ему полчерепа. Тело упало в воду, а половина лица с куском скальпа осталась на мосту. Одежду Дэвида усеяли мелкие капельки крови, обломки костей и комочки мозгового вещества. Когда он вернулся в город, тоже ярко светило солнце. А еще говорят, будешь плохо себя вести, и в твой день рождения разразится шторм. Шторм! Это действительно смешно…
Я снова увидела перед собой немолодую, словно высушенную временем женщину. Она смотрела на меня без страха, будто моя рука не была все еще занесена для удара. А что, если бы…
Я тряхнула головой. Рука упала на колени.
— Не могу. Я бы никогда не смогла причинить Дэвиду боль.
Марианна кивнула:
— Конечно. Не смогли бы. В этом и проблема, Чили. Вы злились на него: за его беспомощность и слабость; за то, что он ставил вас в ситуации, когда вам приходилось делать сложный, совсем не детский выбор; за ту ответственность, которую вы сами на себя возложили — ради него; за то, что он оставил вас одну среди хищников. Вам казалось, что Дэвид предал вас, верно? Так легче было предать его. А теперь легче жить с призраком мертвого Дэвида, чем с Дэвидом живым. Мертвые не могут обвинять, правда? Мертвые не могут задавать вопросы. Мертвые не могут любить, несмотря ни на что.
Кабинет в пастельных тонах расплылся за пеленой слез. Кажется, после сегодняшней сессии Марианне придется снова закупать бумажные салфетки.