Быть может, справедливо сказать, что мы не попрощались.
Не так, по крайней мере, как это следовало бы сделать.
Я отрезала его попытки проводить меня до дома, избегала взгляда в глаза и честно старалась не слушать, что он говорит. Про какой-то аэропорт. Каникулы. Хэппи. Упрямое и доводящее его до ручки игнорирование.
Я пыталась не думать о том, как захлопнула за спиной дверцу дорогого авто, доходя до крыльца в некоем оцепенении.
Свинцовое грозовое небо и холодный воздух. Взгляд опустился к такому же серому асфальту; глаза начали наполняться непрошенными слезами. Потому что…
Шаги ускорились; входная дверь с хлопком затворилась. И ноги неслись по лестнице вверх, на второй этаж, едва не спотыкаясь о ковер и в последнюю секунду подскочившего с насиженного места Снежка.
Потому что это оказалось тяжело. Действительно тяжело.
Потому что, господи, да что здесь еще можно сказать? «Мне жаль», «я буду скучать», «до скорой встречи»? Детский лепет. Бессмысленная травля души.
Просто уезжай уже. Обними мать, сядь в самолет, исчезни далекой железной птицей за облаками.
И легкие вывернуло от первого истеричного всхлипа. Сухого. Надрывного.
Несколько секунд — с улицы слышится звук мотора. А, стоит ему исчезнуть за поворотом очередного безликого дома, горло раздирает от вымученной обиды, и вот уже подушка становится горячей от ненормального потока рыданий.
Таких, что из соседней комнаты выбегает Лесли, с перепуганным непониманием гладит спутанные волосы и говорит какую-то не воспринимаемую на слух, ни разу не успокаивающую белиберду.
Таких, которые постепенно усмиряются лишь через час, но, стоит усесться в горячей ванне и случайно подумать не о том, как они вернулись вновь с удвоенной силой.
Таких, которые не прекращаются даже поздним вечером, когда, казалось бы, из организма уже просто нечего выдавливать. И тем больнее было задыхаться в не находящем выхода плаче, даже не думая о нем, а просто… просто.
Под подушкой зажужжал телефон. Сердце свинцовыми ударами залупило в ребра, стоило экрану засветиться коротким: «Тони».
Не слышать его слов. Не понимать их смысла.
Только — голос. Говорящий тут же вылетающие из головы фразы, полные откровенного бреда, одновременно нужного, как воздух, и убийственно вздорного.
Что-то, вроде чуши, что он не будет на меня злиться, если я увлекусь кем-то другим в колледже, и не хочет, чтобы я слепо цеплялась за, быть может, совсем бессмысленные надежды. А я, кажется, только и могла твердить, как ненормальную мантру, обещания о том, что буду его ждать. Захлебываясь слезами. Не в состоянии внять его просьбам я-прошу-тебя-пожалуйста-не-плачь.
И выжигающая боль постепенно усмирялась. Наверное, потому как больше нечего было жечь. Остались только пепелища, щедро политые звуками его дурацких успокоений.
Он наказал поставить на телефоне заметку-напоминание с датой, когда следовало бы ждать его приезда. Не знаю, соображал ли он сам, что несет, но этот спокойный и одновременно обеспокоенный голос постепенно приводил рассудок в порядок. Воистину: такой бред, которому бы я моментально вняла в изможденном состоянии, мог придумать только он. Но уловка сработала.
Потому что подарила на время — то самое, необходимое, дабы стереть с опухших глаз горячую влагу и сделать относительно спокойный, не судорожный вдох — веру в какое-то будущее.
То самое. Которое нам не светило.
Приказ ложиться спать звучал почти привычно. А я почти была готова послушно повиноваться.
Непривычным было только осознание, что завтра утром уже ничего не будет, как прежде.
Снежок мирно раздувал усы в крутящемся кресле, не обремененный никакими житейскими тревогами.
Рассредоточенный взгляд скользнул по рамке на одной из полок книжного шкафа, в которой ютилась старая фотография. Беспечное лето.
Привязанность тела, привычка души с глазами цвета горячего шоколада. Воплощение безрассудной дерзости, в котором любишь все, что другие ненавидят. Рожденный под звездой свободы.
И я — по-настоящему счастливая.
Комментарий к 20.
«The Subways — The Rock’n’Roll Queen».
========== Эпилог ==========
У каждого человека на Земле есть свои тайные, маленькие слабости.
И, быть может, даже у великих богов.
«Стоп! — рыжая макушка упрямо маячила в поле доступной видимости, вызывая самые противоречивые чувства. Минуту, чувства? Тони бы злобно фыркнул, если бы не был так занят этим гребаным воплощением честолюбивости, при одном взгляде на которое каждая клеточка в теле разбухала от желания приложить. Так, чтобы нос хрустнул. И сердце бы пустилось в дикую, адскую пляску восторга, подпитываемого адреналином, от зрелища, как… — Стоп, я говорю!»
Сколько раз его здравый смысл вопил этим самым голосом? Сколько раз назойливо маячил призрак девчонки в парке, кажущейся на размер больше надобного из-за субтильного телосложения, и с целой коллекцией разномастных колготок на все случаи жизни?
Тони мог ответить на этот вопрос: столько, сколько не перечесть.
Пытался перекричать гремящие мотивы клубной музыки, в то время как сама его обладательница едва держалась на ногах; сочился предупреждением из-за спины, пока он стягивал проклятые колготки и честно пытался думать о разбитой коленке, а не о том, что ее ноги, ее гребаные-гори-они-в-аду ноги, так близко, такие… голые.
И она. Такая безвольная. Только, черт ее дери, протяни руку.
Выступал идеальным дополнением испуганно распахнутым глазам, когда губы разомкнулись с влажным звуком разорвавшегося поцелуя. Неверящим.
Провались ты со своими чертовыми глазами.
«Не лезь, — и он честно пытается не смотреть в них, ибо знает, что увидит на дне голубых радужек ничем не прикрытое, бьющее по нервам разочарование.
Она расстроена, и виноват, как всегда, в этом он».
Вот оно ему было надо — ввязываться в перепалку с Роджерсом? Этим самым фееричным придурком на свете, которого он когда-либо знал, Роджерсом.
На это у Тони тоже имелся ответ: надо. Спор ради спора — отдельный, извращенный вид искусства, жизненно необходимый ему для эмоциональной встряски.
Иначе он просто загнется от скуки. С головой потонет в этом паршивом синем океане, потому что глаза Поттс вместе с отрезвляющим водоворотом эмоций высасывают из него всю душу. Крючком ловкой удочки вытягивают через глотку избитый, больной орган, из последних сил качающий кровь.
«Ты ведешь себя, как варвар!»
Тони с этим полностью согласен. Потому что в нем не остается ничего человеческого — только тупые, животные инстинкты, когда этот порнографический сарафан слетает с узких плеч.
Что она с ним делала. Что эта глупая, ненормальная, абсолютно сумасшедшая девчонка творила, когда говорила эти стучащие по мозгам слова. Звенящим набатом. Выбивающие последние мысли, утягивающие на самое дно, откуда, кажется, даже дороги обратной не было.
Ощущение маленькой груди под подушечками пальцев, и стук сердца прямо в ладонь. Она перебрала — в сбившемся дыхании четко ощущаются нотки алкоголя. Иначе бы ее здесь уже след простыл. Иначе…
Все должно было быть иначе.
Возбуждение нездоровое и полубезумное, но и пусть. Она задохнулась — Тони почувствовал губами судорожное движение разгоряченной кожи шеи, заводясь еще больше от ощущений, как ее ноги с силой стискивают его бедра. Пусть к утру расцветет засос. Чтобы все видели. Чтобы она поправляла свои прекрасные мягкие волосы, отчаянно краснела, прикрывая потемневший участок кожи, и вспоминала.
Вспоминала, как терлась об него на этой кровати, словно делала это каждый день.
Как заведенная.
И из губ едва не вырывается какая-нибудь идиотская чертовщина, вроде бесконтрольного: «ты узкая, как девственница», но Тони вовремя успевает себя заткнуть, пока задвинутый на последний план мозг жалобно выкрикивает, что он кретин.
Невинная.
Сколько их было у него? Не так много, на самом деле. Но ни перед кем он не желал опозориться так отчаянно, и ни с кем не ехала крыша настолько, что все в конечном итоге полетело псу под хвост.
Ее слезы душили. Разрывали на желание разбиться головой о стену и желание оказаться глубоко в ней, точно полоумному, не думая.