Пристроить стопку учебников на самом краю стола — лучшее из моих «достижений» этим неожиданно странным и поразительно мерзким утром. Ведь мерзким же? Книги с грохотом полетели на пол, а из некоторых даже выпали листочки: один — исписанный старым тестом, другой — с какими-то пометками, напоминающими переписку с Хэппи, да свидетельствами моих тщетных попыток изобразить вазу с цветами, яро перечеркнутыми мажущей пастой на несколько раз. Звук привлек внимание нескольких человек. Многих человек. Почти всех, кто находился в классе.
Я даже забыла мысленно выругаться — в голове образовался странный вакуум.
Когда меня настигла идея собрать учебники, Стив успел разогнуться и аккуратно сложить их на парту. Последнее время они летали из моих неуклюжих рук непозволительно часто.
— Все в порядке?
— Что? — я смотрела в чистые зеленые глаза напротив, а кожа горела от чужого взгляда, который будто физически прожигал лицо. — Я… спасибо. Да.
Соберись, Поттс!
И молчи. Просто молча сядь на свое место.
Я не нашла сил встретиться глазами с Тони, подгребая раскрытый на случайной странице учебник к самой груди и носом зарываясь в белые страницы. Прижала ладони к вспыхнувшим щекам и попыталась размеренно вдохнуть и выдохнуть. Не получилось — грудная клетка дрожала от волнения.
Что за чертовщина творилась с момента, как я вошла в этот дьявольский класс?
С каких пор я вообще начала так много сквернословить? Вопиющий моветон. Прав был… да все были правы, кто говорил, что Старк на меня дурно влияет.
Особенно, если слишком глубоко пустить его в свою голову и сердце.
Когда бы однажды некий безумный ученый изобрел таблетки, «глушащие» чувства одного индивида по отношению к другому, спрос бы на них был невообразимый. Это уже ненормально — так реагировать на любое событие или его отсутствие, связанное с одним единственным человеком. В реальности ничего фактически не происходит, а твой мирок то раздувается, едва не лопаясь, то дрожит, словно в десятибалльное землетрясение, и рушится на глазах. Без причин, без объяснений. Кора мозга, как асфальт на дорогах, сминается и ломается; по сердцу — точно трещины в грунте, до метра шириной; в глубинках души — оползни и обвалы.
В чем дело, а? Он приехал. Здорово, отлично. Он флиртует с девушкой, с которой однажды на какой-то типичной вечеринке имел близость — имел раз, запросто заимеет снова. И дальше что? Это же Старк, для него подобное — в порядке вещей.
Он смотрит на меня. На меня и на Стивена — не нужно видеть, чтобы знать. Ну? Земля перестала крутиться?
Какого беса мозги вдруг дали сбой?
Мне просто надо лечиться.
Вдох-выдох.
Слишком много мыслей. Неуместных, беспорядочных, глупых. Я всего лишь обронила учебники. Наверняка выставив себя круглой дурой перед классом. Нагло встряла и перемешала все карты Роджерсу, проигнорировала Старка, хотя, кажется, не должна была.
А вот это спорный вопрос. Он сам был увлечен своими… рассказами этим павлинихам. Ах да, у павлиних же нет красивого хвоста. Удачное сравнение вышло: обыкновенные курицы.
Боже, я схожу с ума.
Или просто успела отвыкнуть от его назойливого присутствия и чересчур расслабилась.
Или сегодня не мой день. «Не моя жизнь», — скептически отозвался внутренний голос.
Чувствуя, что не заладившийся с утра день в школе рискует подарить мне еще великое множество неприятных событий, покинуть ее стены я прямо таки спешила. Пришлось отказать Хэппи в совместном обеде и сказать, что я спешу к папе в участок — он обещал поездку, целью коей являлась покупка рождественской елки и новых шариков. Не хотелось признавать, но на самом деле причина столь скорого побега крылась в тривиальном нежелании лишний раз пересекаться со Старком. Впрочем, когда это мне так здорово везло?
Громкое: «Пеппер, эй!» настигло на ступенях, едва я успела натянуть шапку — ту самую, с кисточками и нелепым помпоном. Папа назвал его второй шерстяной головой.
Нос различил знакомый запах парфюма, раскрывающийся совершенно по-особенному только на его теле — однажды я ради интереса нашла такой же флакон в магазине и понюхала пробник, но он мне напомнил скорее проспиртованный освежитель воздуха. Я вдохнула поглубже, заполняя легкие ароматом, от которого при большом объеме потребления начинала слабо кружиться голова. Самый любимый и одновременно ненавистный запах.
— Пеп, — он затормозил напротив, спрятал руки в карманах пиджака. — Давай мириться.
«Давай», — крикнуло сердце, которое мозг моментально послал куда подальше, окрестив вслед тряпкой.
Я показательно утомленно вздохнула. Или недовольно засопела — характеристика не из лучших, но к истине ближе.
— Как всегда, — зная, что он пойдет следом, двинулась к выходу. Медленной поступью, чтобы было побольше времени «подискутировать». — Сначала ты грубишь, потом говоришь: давай мириться, — не то чтобы я не хотела его задеть своими передразниваниями, — на то и был расчет, — но с тоном все равно переборщила. — Постоянно, и потом снова, по кругу, одно и то же. Тебе не приходило в голову, что мне может быть как минимум неприятно слушать постоянные издевки в свой адрес?
— Не издевался я над тобой, — ох, на опасную дорожку я ступила; судя по тону, он был близок к тому, чтобы начать закипать. А это практически всегда имело самые плачевные последствия, ввиду абсолютного неумения Старка промолчать, когда того требует случай или этикет — наш последний конфликт тому доказательство.
— Ты назвал меня наивной дурой и…
— Не дурой, а дурочкой, наивной не называл, — он нагло перебил, подливая масла в огонь. — Ваша типичная женская черта — вечно все слова искажаете и извращаете смысл.
— О, ну я даже не знаю, как еще хуже можно извратить тот подтекст, с которым ты говорил обо мне, — дурная затея — поднимать старые темы. Я раздраженно толкнула парадную дверь и сощурилась. Ветер хлестнул по лицу колючим потоком снежинок. Старк, несмотря на свое легкое одеяние, упрямо шел следом. В этом весь он — мистер кульминация, который Бога или Дьявола на том свете переспорит, лишь бы оставить последнее слово за собой.
— Тем не менее, тебе удалось. Говорю же — женщины. Слушай, — он поймал меня за запястье и чуть протянул руку вниз, обхватывая пальцы, — я не хочу, чтобы ты думала, словно я против твоего личного счастья или что-то в этом роде. Ты моя лучшая подруга, и я наоборот желаю тебе добра, но Киллиан, — в морозный декабрьский воздух вырвалось белое облачко пара и медленно растаяло. — Не лучшая партия. Я не могу тебе запретить с ним видеться или общаться, — он пожал плечами и отпустил мою ладонь, пряча руки в карманах. Нахмурился, отвернулся. — Но лучше не надо, серьезно.
От одного вида небрежно расстегнутого ворота дорогой рубашки, обнажающего загорелую шею, становилось холодно.
— Что тебе мешало сказать эти же слова в столовой?
— Не знаю, — любопытно наблюдать, как он моментально терял словоохотливость, едва разговор затрагивал какие-либо чувственные аспекты жизни и взаимоотношений. — Я не хочу чего-то плохого для тебя, и меня задевает, когда ты этого не понимаешь или из принципа игнорируешь.
— Просто признайся, что по уши влюблен и ревнуешь, — мне вдруг вспомнились слова Хэппи, оброненные в комнате после нашего памятного похода в клуб. Тони, видимо, намек на исток шутки понял и весело хмыкнул.
— Ага, в Киллиана. — Я честно постаралась сделать вид, что меня это не задело, хотя, видел бог, где-то там, внутри, остро кольнуло от его равнодушного тона. Единственный плюс — напряжение, железной стеной стоявшее между нами, медленно таяло, металл плавился, а воздух вокруг будто бы становился свежей. — Так вы общаетесь сейчас? — Мне пришлось задействовать немало мышц лица, чтобы максимально наглядно продемонстрировать абсурдность его вопроса. — Понял.