Я сидела впереди, аккуратно придерживая подол и всем сердцем надеясь, что он не успеет помяться в дороге.
— О, да ладно тебе робеть, сделай погромче, — мелькнувшая с заднего сидения рука по-хозяйски потянулась к радиоприемнику, и в следующий момент салон огласили мотивы джаза да старый добрый баритон Луи Армстронга.
— Почему бы тебе не пристегнуться?
Я не была уверена, но мне показалось, что ответом на сдержанную реплику был тихий смешок.
***
Спортзал, умело украшенный и почти утерявший тень своего первозданного назначения, был полон народу. Под потолком на тонких ниточках — будто бы парили — висели крупные пушистые снежинки. Периметр венчали блестящие в свете установленных по углам прожекторов ленты, напоминающие сосульки. Все вокруг сверкало холодными и завораживающими оттенками голубого.
Белоснежные скатерти, накрытые столы с легкими символичными закусками, сдвинутые к стенам. Место танцевальной площадке было отведено по центру. Круглые столики стояли небольшими стайками то тут, то там.
За них, однако, никто не спешил усаживаться. Народ сновал вдоль помещения, цепляя стулья ногами, хвастаясь нарядами, красуясь. Преподавательский стол уже занимали учителя, переговаривающиеся между собой.
От платьев девчонок, пестрящих своим разнообразием, буквально разбегались глаза. Я пыталась осматривать каждого, кто попадался на пути, однако в скором времени картинка начала плыть. Стразы, слишком много стразов, то яркие, то схожие между собой оттенки рядом — все сливалось и мешалось.
Свободной рукой Стив потянулся к светло-серому галстуку, подобранному, очевидно, после моего сообщения о цвете платья, и ослабил узел. Другая была занята ведением под руку меня; я прижалась ближе, когда одна особо ретивая особа чуть не сбила нас с ног, несясь в лишь ей известном направлении.
— Ты видишь где-нибудь нечто, похожее на стол с компьютером или колонки?
Стив прищурился, выглядывая поверх голов.
— Пытаюсь увидеть, но… а нет, стой, нашел, — он потянул меня через толпу, и я успела тысячу и один раз проклясть весь белый свет, поджимая подол, рискующий быть затоптанным, и шикая сквозь зубы.
Проклятая Уэшвилл выглядела эффектно. Чтоб ее. Я даже не побоюсь слова «сексуально». На ней было не платье — костюм из топа, едва доходящего до пупка, и короткие шортики бежевого цвета, украшенные бисером. Голые стройные ноги прикрывала плиссированная юбка в пол, застегивающаяся на талии и оттуда же расходящаяся, так или иначе обнажая бедро каждый раз, когда она совершала энергичное движение. Высокая шпилька, распущенные волосы, темные тени.
Стало до безобразия грустно.
В довершение всего, Старк это самое бедро почти пожирал глазами. Как куриную грудку сегодня на обеде.
Интересно, еще не слишком поздно вернуться домой?
— Красиво, но вульгарно.
— А? — шепот Роджерса над ухом вернул, наконец, в реальность и помог оторваться от разглядывания этой парочки, шушукавшейся в полуметре от нас.
— Я про платье Норы.
Смущение накатило столь масштабно, что жарко стало отнюдь не только лицу. Только не надо говорить, что он все понял. Или… а что он, собственно, мог понять? Ревность? Вряд ли. Волнение по поводу собственного внешнего вида — возможно. Я мысленно заставила себя успокоиться и потянула Стивена к столу с музыкальной аппаратурой, насильно переключая внимание от Уэшвилл к Старку. Вот уж кто действительно ничем не был обременен.
Костюмы всегда сидели на нем превосходно.
Кажется, этого человека с самого детства на каждый знаменательный день упаковывали в крошечные пиджаки, затягивали на шее бабочку и без устали гордились столь прекрасным чадом. Не будешь тут избалован хвалебными речами. Собственно, сейчас практически ничего не изменилось — пиджаки по-прежнему идеально подходили ему, а взгляды девчонок липли, как те мухи к ленте в магазинчиках на автозаправках. Разница заключалась только в развороте плеч, который стал выглядеть куда внушительнее, нежели в пять лет.
Нора, словно почувствовав внимание со стороны, обернулась.
— О, вот и они! Стив, выглядишь шикарно. — Я подавила рвотный рефлекс, даже не беспокоясь о том, чтобы скрыть свою реакцию, когда она резким маятником качнулась к ошарашенному Роджерсу и мазнула губами по щеке. Я же, видимо, была для нее чем-то сродни пустому месту. — Значит так, сперва говорит речь директор, потом выступаю я и приветствую всех… — я не слушала. Надеюсь, Стивен запоминал хоть десятую часть ее трескотни и не упустит момент, в котором повествуется о танце. Я не слушала.
Это было похоже на немое кино. Или на джаз в машине Роджерса, когда игра трубы постепенно сходит на нет, и все вокруг медленно замирает, оставляя лишь приглушенные ноты рояля на фоне и тусклый прожектор, вырывающий из общего окружения двух людей, стоящих друг напротив друга.
Тони держал в руке пластиковую бутылку кока-колы, но чутье мне подсказывало, что данного напитка там была только разбавленная часть. Этот взгляд человека, глотнувшего нечто крепкое «для настроения», ни с чем не спутаешь. Льющаяся через край самоуверенность в потемневших глазах и бьющее по нервам откровение — каждая эмоция настоящая и на лицо.
Взгляд, от которого петелька на шее душила. Не тот, что у Стивена, глаза которого не находили места и точки опоры. Эти глаза знали, куда смотреть, знали, что заставляют чувствовать, и не прерывали акта садизма.
На бедра — слегка склонил голову, будто прикидывая, есть под юбкой белье или нет. Очевидно забывая, что я — не его Уэшвилл.
Вверх и все больше тормозя с каждый мгновением приближения к груди. Он даже не попытался скрыть свою пошлую, возмутительную и… поразительно прекрасную игривую ухмылку, разглядывая то, что не было прикрыто бюстгальтером — ничем, кроме моей тонкой жидкой платины.
Жар от смущения не давал вздохнуть и маревом окутывал мозги. Сердце забилось, точно ошалелое — как еще ребра удерживали?
А затем коньячные глаза устремили внимание к плечам, и почему-то замерли, рассеяв фокус. Время от времени скользя к шее и теряясь.
Никогда прежде мне еще не хотелось так страстно щелкнуть пальцами перед его носом или оказаться в этой странной голове, попытавшись хоть одним глазком подсмотреть, что же там творится.
Я не вытерпела и нервно закусила губу, с неудержимо растущей паникой осознавая, что он перевел взор на них.
Стив, пошевеливший рукой, в которую я так отчаянно вцепилась, спас меня от необходимости играть в эти его чертовы игры на стойкость. Я проиграла. Такая слабая.
Слишком сильно ты на меня влияешь.
— Может, сходим к столу с едой?
Не имею представления, какую степень сокрушения выражало мое лицо, но Роджерс поспешно кивнул.
— У нас около десяти минут свободного времени.
Он не успел договорить, как я мертвой хваткой сжала его локоть и потащила прочь от Уэшвилл, от колонок и от него, капитулируя позорно и безнадежно.
Десять минут. Если я простою десять минут на улице, успею ли я остыть хотя бы наполовину?
— Я бы выпила что-нибудь, — сообщила не столько Стиву, сколько просто озвучила мысль вслух.
— Тут должна быть вода…
— Не воду — водку с мартини, скажем. Предельно сухой, с оливками. Да, много оливок, штуки три, не меньше.
Растерянный взгляд Стивена, не до конца понимающего, говорится это серьезно или он чего-то недопонимает, я предпочла проигнорировать.
Характерная тишина вкупе с приглушенным светом, воцарившаяся в зале перед тем, как заиграет музыка, накаляла нервы до предела. Мир будто бы сузился до одной точки, стоящей в нескольких метрах от меня напротив, имя которой — Стив Роджерс.
Это танец. Это просто один, пропади он пропадом, танец, к которому мы готовились месяц. Движения были доведены до автоматизма, но напряжение ослабевать не спешило — тогда, в зале, на нас не глазел целый поток, жадно ждущий то ли чего-то грандиозного, то ли чьего-нибудь падения.
Заиграл проигрыш; я едва не запуталась в подоле платья, лишившись высоты в виде каблуков, однако почувствовала себя меж тем невероятно счастливой. Кто знает, оступилась бы я или нет от волнения, не реши в последний момент снять туфли и переобуться в захваченные на всякий случай балетные чешки. Земля под ногами в них ощущалась в сто крат уверенней.