Судя по контексту входящих, решил, что поссорились из-за очередной мелочи. Наверное, к лучшему.
«Конечно, человеку, который остался инвалидом или встретился с Бибером, эти слова не помогут», — я улыбнулась сквозь опять подступившие слезы, — «но все же. Я не хочу, чтобы ты плакала, потому что ты хорошая и не заслуживаешь всего этого».
Хэппи, Хэппи. Ты не имеешь представления, в какой органике мы по уши зависли, и все равно умудряешься говорить именно то, что мне так нужно услышать.
Он прислал аудиозапись «Linkin Park — Leave Out All The Rest»; на мгновение стало немного стыдно, что я так редко их слушаю, крутя, точно пластинку заевшую, свои устаревшие композиции.
«Меня она успокаивает, когда грустно».
«Помнишь, мы ее пели в машине?»
Пальцы напечатали короткий согласный ответ. Сейчас все-таки не до новой музыки.
Он писал долго. То прекращая, то начиная заново.
«Рано или поздно все станет понятно, все встанет на свои места и выстроится в одну красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно».
Я собралась с мыслями, берясь печатать благодарственные тексты и заодно уверяя, что все якобы в порядке, нет поводов для беспокойства, немножко поссорились, с кем не бывает, но Хэппи прислал еще одну песню. Меломан, господи.
«Что бы ни случилось, ничего не принимай близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным».
Сдалась, нажимая на кнопку проигрывания.
Уснуть получилось не сразу, а когда вышло, я не заметила.
Почему мое счастье зависит от одного гребаного человека?
Или нет, не так.
Зависело.
========== 13. ==========
Тренировочный зал старой танцевальной студии искал новых арендаторов — каких-то мелких предпринимателей, расплодившихся нынче настолько, что умудрились добраться и до нашей глуши.
Снег на улице валил крупными хлопьями, пушистой невесомостью оседал на шарфе, медленно тая и разрушая неповторимые узоры снежинок, а те, чей полет еще не ознаменовался концом, кружили в свете высоких мрачных фонарей.
Я уперлась в заколоченную дверь. За пыльными окнами сгущалась вязкая темнота. Пальцы медленно соскользнули с ручки, дергать которую представлялось затеей бессмысленной.
За спиной раздавались голоса редких прохожих. Люди сновали по белоснежным улочкам, говорили о наступающем празднике: одни смеялись, поздравляя близких с Рождеством, другие ворчали в телефонные трубки и, «сдаваясь», обещали заглянуть в магазин. Рядом билась о каменную стену, расшатываемая порывами ветра, вывеска рыбной лавки.
В стекле едва представлялось возможным разглядеть собственное отражение; пальцы с тихим стуком встретились с холодной хрупкой поверхностью.
Там, куда устремлялся рассредоточенный взор, было гнетуще тихо.
Не загибались пожелтевшие страницы партитуры на зубастом пианино, не скрипели паркетные доски, замолкло призрачное эхо Антонио Вивальди. Погасли громоздкие, пыльные, старинные хрустальные люстры на бронзовых цепях под резными потолками. И этот тусклый, словно бы болезненный, но чем-то упрямо манящий желтый свет уже не окрасит выбеленные в попытке «освежить» помещение стены.
За старыми окнами поселилась смертельная пустота, находящая отражение в силуэте напротив.
Я прислонилась спиной к холодному камню и прикрыла глаза, позволяя белому пуху с бескрайнего темного неба замирать на ресницах.
Как давно они сдали помещение? Да и правда ли это так важно, чтобы позволить себе крепко задуматься, подпирая двери, вместо осуществления рациональной затеи пойти домой, где меня ждал с неладной замороженной курицей Майк?
Ответ всплыл моментально: да. Я обернулась в поисках лавочки и, заметив таковую через дорогу, у парка, напротив, в тени голых колючих деревьев, двинулась к светофору.
Протоптанные дорожки вяло поскрипывали под подошвой, а пальцы искали в музыкальном листе композицию под настроение. Что-нибудь из репертуара порывчатого и мятежного Брамса, или заслушанную на столько раз, что успела въесться под корку и свободно воспроизводилась в памяти с любой секунды, вторую часть сонаты Бетховена №2 для фортепиано. Даже Хэппи оценил в свое время.
Тони не слушал.
Это было ожидаемо, но все равно зацепило.
Я смахнула успевшие припорошить дерево сияющие кристаллики с лавочки.
Когда-то здесь висели кремовые шторы, по ночам наглухо закрывающие студию от уличного сумрака. Огни в изогнутых бра. Часов никогда не было слышно из-за музыки. Подоконник венчал свежий букет тепличных роз, а из огражденной «каморки» охранника виднелись граненый графин, кажется, никогда и никем не используемый, но все равно полный воды, лафитные рюмки, яблоки в тускло поблескивающих изломах ваз. В скрипучем кресле — измятая газета недельной давности. И вот как будто бы потрескивает патефон, играя Ноктюрн в ми миноре Шопена, и в зеркалах виднеются грациозные движения напряженных тел, вызывая невольные ассоциации с летящими птицами, а заботливые материнские руки завязывают крепкую «шишку» на маленькой голове за стенами раздевалки, покуда в окна стучатся ветки цветущих кустов, и высокое майское солнце играет золотистыми переливами на бурной листве ухоженного парка, дающего умаявшимся от жары горожанам приют в тени…
…черней слепоты за пыльными стеклами был только стройный столб фонаря.
Больше некуда украдкой пробраться, дабы предаться в тишине и своеобразной временной изолированности, где стрелки на часах словно замирали, мыслям.
Можно ли считать, что так кончается детство?
Все, что нас окружает, до непозволительности зыбко. Земли выкупают, отношения рушат одним необдуманным словом или поступком. А еще может вмешаться случай, и обыкновенный среднестатистический человек, вышедший в магазин за молоком, не вернется домой. Разве это не страшно, что любой разговор с кем-либо может стать последним? Моя воля, вбивала бы в голову каждому: никогда об этом не забывайте.
Полупрозрачные облачка, образующиеся в процессе дыхания, таяли в воздухе почти мгновенно.
Шел снег.
***
Все остается внутри. Оно не забывается, как говорят многие, не выветривается, не исчезает. Наше прошлое, далекое и не очень, лежит на дне — на глубоком дне нашей души. Это как осадок от кофе на стенках кружки, и его так просто не вымоешь — первое время фарфор будет резать глаз коричневыми разводами.
Глупая инфантильная дурочка. Ты, правда, думала, что была единственной, кого он заставлял чувствовать себя особенной?
Я не помню, как влюбилась в него. Я просто помню, как держала однажды летом его руку, понимая, как будет больно, когда придется ее отпустить.
На душе слишком паршиво для наглухо залегших на дне слез. Странно, иногда сердце продолжает биться, даже когда разбито.
Он меня не поздравил — не сделал этого, как всегда, когда я просыпалась, уже зная, что к рассвету меня ждет очередное извращение над психикой отца. В прошлый раз курьер приволок к порогу плюшевого, гигантского грудастого пса — Старк, однако, утверждал, что это заяц.
Безусловно, по степени провальности это Рождество побило рекорды всех вместе взятых предыдущих годов.
Я смотрела до утра фильмы, легла спать в семь, встала после двенадцати; спустившись на кухню за завтраком-обедом, выслушала парочку комментариев Майка о том, что «шотландская легенда» выползла, наконец, из своего темного озера. Он явно был в озороватом расположении духа: предлагал мне взять второе неофициальное имя — Вирджиния «Несси*» Поттс.
Не найдя и не горя в принципе желанием сыскивать альтернативы своему времяпровождению, я снова завалилась в постель. До вечера. Пока папа не растолкал меня, заставляя «срочно!» одеваться и ехать в супермаркет за куриным филе, которое потом пришлось искать по всему городу, ибо все, разумеется, хлопотливые домохозяйки раскупили еще пару недель назад.
Никто не был удивлен, когда по прибытию в пункт назначения «дом» я исчезла в своей уютной пещерке столь быстро, что поминай, как звали.
Спуститься в гостиную пришлось лишь по зову Лесли, искренне удивившейся, почему я не выгляжу в один из самых эпохальных праздников в году нарядно.