— Хочу, — шепотом.
Смена темы оказалась предсказуемой.
Мы обсуждали домашних животных. К чему? Кто знает.
И лишь когда тяжелые веки стало невозможно держать в открытом положении, а мозг объявил категоричный вотум, согласовавшись со всеми органами чувств, до слуха донеслось тихое:
— Ты необыкновенная, Пеппер. Тони не знает своего счастья.
Ответить Наташе я не успела, — мысль встрепенулась в угасающем сознании и потухла, — безбожно и слишком быстро заснув.
***
— Слушайте, а давно мы так не собирались вместе, правда?
— Последний раз был осенью, — вторила я Хэппи, придерживая рукой коробку пиццы и балансируя на одной ноге, покуда другая оказалась занята мягким отпиныванием Снежка от двери, норовившего рвануть навстречу мартовским лужам и визжащим покрышкам автомобилей. — Ну-ка, брысь! Гулять захотелось? Быстро перехочешь.
Практически всю дорогу до дома Тони шел следом молча, покорно таща пакет с колой и прочей съестной ерундой, заготовленный к вечернему кинематографическому марафону.
С тех пор, как Лесли «официально» переехала к нам, она не упускала ни одного случая уговорить Майка на прогулку совершенно любого типа, начиная от воскресного пикника (от которого отвертеться не удавалось даже мне) и заканчивая посиделками в компании общих друзей (коих у папы раньше, за исключением нескольких коллег-охотников-рыболовов, не особенно наблюдалось) за звенящими бутылками пива да разговорами на тему «как сложно быть родителем». Впрочем, кое в чем я находила сходство наших поколений. Разнились только темы извечных жалоб на вселенское бытие.
Не побоюсь сказать: рядом с ней он оживал. Словно пробуждался от долгого и глубокого сна.
А я не была капризным избалованным ребенком, чтобы мешать ему, наконец, вздыхать полной грудью.
По стеклам барабанил дождь.
Почти как осенью. С каждым днем погода напористо и неотступно приходила в свою промозглую «норму» для Маунт-Вернона: вечерний вой ветров, ночной стук голых веток в окна, молочно-белый утренний туман.
Я стянула с шеи влажный шарф, успевший покрыться капельками мороси в тех местах, которые не удалось прикрыть зонту Хэппи.
— Я хотел предложить «Бандиток», — проговорил он, с напущенной расслабленностью снимая куртку, однако глаза, я заметила, выискивали успевшего скрыться на кухне Снежка.
— Очередной вестерн?
— Ты смотрел их раз пять, не меньше, — Тони ловко скинул ботинки и направился к лестнице на второй этаж, подхватывая пакет и пиццу.
Хоган привычно надулся:
— Тогда предлагайте сами.
Я сдержала смешок; для пущей картинности производимого эффекта ему не хватало мученически вздохнуть, отчаянно всплеснуть руками и притопнуть ногой.
— «Господин Никто»? Он длинный, на весь вечер с лихвой хватит.
— Я смотрел, — ответствовали со ступеней.
Пожала плечами, поздно спохватившись, что Тони моих махинаций не видит.
— «Отступники»?
— Старый, как моя жизнь.
— «Волк с Уолл-стрит»? Почти автобиография твоего будущего.
— В кино ходили, — подключился к обсуждению Хэппи, поравнявшись со мной, указав на себя и Старка.
— И я не сплю с проститутками! — у, как обидчиво.
Я обогнала его и толкнула дверь в комнату; с Тони бы сталось незатейливо пнуть ее, прокладывая себе путь к заветной территории.
— Это пока. «Дж. Эдгар», — поспешила произнести и перебить невысказанную реплику, заметив возмущенно приоткрывшийся рот.
Зато перед глазами возникло другое лицо, окрашенное некой долей скепсиса:
— Опять Ди Каприо?
— Это картина про историческую личность, что ты имеешь против основателя ФБР? Гангстеры, перестрелки — все, как вы любите.
— Ты предала Тома на букву «х»? — удивительно, но Тони не злословил, усаживаясь в моем кресле, вальяжно упершись в подлокотники, и пряча улыбку в кулаке.
— Я просто предлагаю вам хорошие фильмы, — чтобы не вернуть ему эмоцию, пришлось закусить губу. — Тогда — «Кокаин», я его ни разу полностью не видела.
Больше в голову ничего не шло. Не нравится — ваша воля; Хэппи, однако, меня поддержал:
— Кстати, я тоже.
Тони поднял руке в жесте «сдаюсь», но расстроенным и задетым до глубины плавок более чем не выглядел.
— Против системы мнения большинства я бессилен.
Не бессилен; ты просто из тех парней, кому проще сделать вид, что он идет на уступки, нежели признать объект собственного интереса. И, возможно, речь не только о фильмах да увлечениях.
По комнате разнесся запах свежей пиццы.
— Любопытная характеристика дня рождения Брюса, — раздалось над ухом, заставляя вздрогнуть, покуда я успела потеряться в мыслях, методично намывая стаканы, из коих еще полчаса назад за милую душу распивалась кола.
На кухне не было никого, кроме нас двоих. Едва кинолента подошла к концу, Хэппи моментально ринулся в туалет, оставляя на мою долю такое сомнительное увлечение, как развлечение Энтони Эдварда Старка.
Послышалось легкое шарканье ножек стула о пол. Хруст — подоспевший Снежок взялся грызть свои кошачьи сухари.
Я дернула плечом, предпочитая не уделять персоне Старка львиную долю внимания.
— Что конкретно тебя в ней не устроило?
Это было заурядное любопытство Хогана, не скрывающее в себе никаких подводных камней, спрашивавшего, как все вчера прошло. Мы досмотрели фильм и сели пиццу, он умудрился набить свой желудок пакетом чипсов сверху, и с самой умиротворенной из всех возможных миной восседал на полу, водя перед рыжим персом игрушкой-прутиком, кончик которого венчал маленький «веник» из перьев.
«Хорошо. Сыграли в боулинг, немного выпили, разошлись спать. Без курьезов и происшествий», — я поправляла истолканное под нашими тушами покрывало. И восхваляла саму себя за поразительную предусмотрительность, заключенную в не использовании верхнего света, иначе ставшие жаркими под упертым взглядом Тони щеки предстали бы на всеобщее обозрение в своей полной, алой красе.
— «Не устроило», — после недолгой заминки произнес он, — звучит неоднозначно. Заняло — возможно.
— Порадуешь простых обывателей подробностями своих умозаключений?
Стакан под упорством губки почти скрипел, идеально вычищенный. Движение, встревожившее воздух и чуть не переросшее в звон битого стекла — слишком близко к спине. Легкие сжимаются, сдерживая несостоявшийся вдох.
— Я про ту ночь, — он расставил руки по обе стороны от меня, упершись ладонями в кухонный гарнитур.
Этот тон оглушил: низкий, гудящий, отозвавшийся настоящей сладостью в каждой косточке, когда он коснулся кончиком носа виска и опалил щеку горячим дыханием, рассылая по коже море мурашек.
— Какую ночь? — севшим голосом. Злость на саму себя буравчиком ввинтилась в затылок, на несколько секунд отрезвляя: соберись, черт возьми!
— Ты знаешь.
И сердце заходится. Ненормальное; вот-вот разломит многострадальные ребра изнутри.
Я развернулась к нему, тут же жалея о собственных действиях, когда напряженный взгляд впился в кожу лица.
Патока. Такая приторная, что зубы сводит. Темная, густая. Еще немного — и затопит.
— Ту ночь… когда мы танцевали, а потом поднялись наверх? — дыхания не хватало. Совсем. Пальцы цеплялись за тумбу, а локти почти касались его рук — слишком сложно сдержаться и не дотронуться до них случайно, невзначай, но я старалась. Честно. Пыталась контролировать дыхание, дабы ненароком не задеть его грудную клетку. — И ты позвал меня покурить… а затем наговорил гадостей и ушел. Ту ночь? Или вчерашнюю, которой не было?
Он моргнул, как если бы на мгновенье растерялся.
Звук, что он издал, не разжимая упрямых губ, был похож на смесь из раздраженного «м-м» и короткого «угу».
— Не обессудь, но я хочу перемыть посуду до прихода Майка, — легкий толчок плечом во время разворота на все сто восемьдесят. — Чему мало способствуешь ты, мешаясь под ногами.
И невидимая пелена, затопившая пространство вокруг нас, рушится, эфемерными стеклянными крошками хрустит под ногами. Так, наверное, в полночь распалась карета Золушки.