И вдруг — так отчаянно и так беспомощно всхлипнула, крепко зажмуриваясь и отворачиваясь, прижимая дрожащую ладонь к искусанным губам.
Так банально и избито, но порой чужая боль — сильнее собственной.
Все проблемы этого идиотского, несправедливого мира разом показались мне пустыми и мелочными. Как воздушный шар, который резко проткнули иглой, и который не оставил после себя ничего, кроме жалкого огрызка на земле — резиновый, рваный кусок мнимого объема.
— Пеппер! — щелчок пальцев перед носом.
Я подскочила на месте, пролив горячий кофе из бумажного стаканчика себе на руку. Чертыхнувшись, украла с подноса Роджерса салфетку, забыв спросить разрешения, и принялась хаотично мотать ладонью, стряхивая с пальцев обжигающие темные капли.
— Ты точно здорова? — Стив смотрел на меня так, как если бы сомневался, разучилась ли я понимать английскую речь. — Я могу проводить тебя до…
— Нет-нет, все в порядке, я, я задумалась. Извини.
— Но есть же… какие-то лекарства от этого?
Она качает головой, и, кажется, задерживает дыхание.
За нашим столиком воцаряется тишина, пока я не решаюсь перевести тему.
— У тебя, э, — все-таки продумывать речь заранее — не самая худшая идея, — новый одеколон? Пахнешь чем-то сладким, — пояснение в ответ на недоуменный взгляд. — Приятным, — на всякий случай, чтобы не возникло ненужных мыслей.
— А. Наверное, женским гелем для душа. Я ночевал у Наташи.
Что-то в желудке словно обрывается.
Я стараюсь придать лицу максимально беспечное выражение, но голос все равно вздрагивает:
— Как у нее дела?
Лицо Стивена разом мрачнеет.
— Трубку не берет. В школу сегодня не ходила, — его взгляд бесцельно скользит по толпе, среди которой ученики весело переговариваются друг с другом, смеются и что-то громко восклицают. — Если не ответит, заеду вечером. Спасибо, что сходила с ней, — добавляет после непродолжительного молчания.
Не знаю, что меня смущает больше: его странная благодарность или факт, что он обо всем знает.
«Конечно, знает», — тут же насмешливо ехидничает рассудок. — «Они ведь друзья, тебя это удивляет?»
«Нет», — хочу ответить, да вовремя спохватываюсь: окружающие могут не так понять. Нет, не удивляет. Кажется, в этом мире осталось слишком мало вещей, которые в состоянии меня эпатировать.
Этот учебный год слишком разительно отличался от мирного уклада, комфортного и привычного, когда мы были детьми и не заботились ни о чем, кроме собственных мелочных капризов. Кем мы становились сейчас? Кто бы ответил. Уже не дети, но еще не взрослые.
Сумасшедший баланс где-то посередине, бросающий из крайности в крайности.
Разные люди, начиная от Майка и заканчивая Роудсом, часто спрашивали меня, все ли в порядке. Очевидно, мое лицо выражало обратное.
Я лишь улыбалась и твердила: «Все хорошо», как если бы могла внушить это себе, и им тоже.
Кажется, они верили.
А я — нет.
========== 17. ==========
«Я научился скучать, мое побережье».
Я наконец-то купила шляпу.
Так и не найдя ответа на вопрос: «зачем она мне нужна?», а потом нервно и немножко невесело смеясь над тем, как порыв ветра в одночасье сдувает ее с головы и чуть ли не несет в лужу, говоря кричащей: «Лови ее!» Наташе: «Вот и вся жизнь у меня, как эта шляпа».
Неладную фетровую шляпу с широкими полями.
Возможно, она была мне самую малость велика — в конце концов, подобного типа головных уборов, чтобы выводить четкие умозаключения на сей счет, я никогда не носила, не считая парочки соломенных шляпок в недалекой юности, на отдыхе, которые всегда забирало в свои пенящиеся волны море; и, возможно, я в ней была похожа на гриб, однако Наташа задумчиво кивнула и вымолвила: «Знаешь, неплохо», и мой кошелек несколько опустел.
К слову упомянуть, мальчишкам она тоже пришлась по нраву. Тони даже попросил эксцентричную покупку «погонять»; а мы с Хоганом хохотнули и попросили его в скором порядке снять с головы дамскую деталь гардероба, ибо Старк напоминал мужчину далекой эпохи корсетов и запряженных лошадьми повозок, переодетого на манер леди и оттого наводящего на весьма своеобразные мысли.
Из-за дышащих в затылок, тем самым вызывающих нездоровую, нервную дрожь поджилок, экзаменов, времени на досуг не оставалось совершенно, но в те редкие дни, когда подготовка изводила меня настолько, что хотелось вышвырнуть учебник в окно, а мозг плавился от переизбытка информации, я посылала к черту все, что только можно было послать, и выбиралась с Наташей в город.
Раньше мне думалось, что близкое общение с девушками — это явление непостижимое для моего разума и несвойственное для моей жизни, как таковой, одолевала тревога, что с потенциальной приятельницей мне будет совершенно не о чем поговорить, ибо «типичная женская дружба» возникала в моем воображении как образ чего-то ванильного, розового и пушистого, где вы сидите в пижамах на девичнике, обсуждаете парней и новые туфли, нежничаете всеми допустимыми рамками приличия способами, придумываете друг другу «милые» прозвища, делитесь помадой и целуетесь в щеки на прощание, покуда с парнями, как правило, я всегда была своей в доску, не боялась «ранить» крепкой шуткой, болтала буквально о каждой вещи, окружающей нас, однако с Наташей того самого, ключевого «неловкого момента», связанного с вклиниванием в тему пресловутой «высокой моды», кою я не смогла бы поддержать, или клеймением ласковыми эпитетами при встрече, не произошло. С ней всего приходилось в меру. Она не оказалась тем «рюшевым шаблоном», который не интересовало ничего, кроме проблемы, что надеть завтра, не поправляла макияж каждые полчаса, но и не присаживалась на ближайшую лавочку с жестяной банкой пива, широко расставив ноги и зажав зубами сигарету. Наташа не представала изнеженной куколкой — в ней присутствовала глубокая, манящая и сильная женственность, которая била фонтаном в походке, во взгляде, в игривой улыбке или жесте, с которым она поправляла волосы. Манкость, харизма, энергетика — это восхищало. Завораживало. Даже если она была одета в простые джинсы и футболку за пять долларов.
Мне казалось, что мы слишком разные, чтобы найти общие точки соприкосновения, а, некоторое время спустя, я ловила себя на мысли, что у нас достаточно родственных черт для поддержания искренней, душевной беседы. Пусть от первых прогулок в груди ворочалось, не находя себе места, волнение, когда ты осознаешь, что не являешься той самой болтушкой и душой компании, которая смогла бы развернуть дискуссию о сыре так, что ты уйдешь домой с ощущением минувшего самого лучшего разговора в твоей жизни. Пусть было сложно заставить себя заполнить тишину хоть какой-нибудь ерундой, в то время как я предпочитала позицию молчаливого слушателя. Пусть. Постепенно я начала к ней привыкать.
К ощущению чужого плеча, прислонившегося к моему в очереди за пиццей, — небольшого, совсем не сравнимого с мужским, — к новому запаху духов, низкому голосу, внимательным зеленым глазам и сигаретному дыму, преследовавшему мои волосы до конца вечера.
Она никогда не красила ресницы в несколько слоев, чем столь часто грешили наши ровесницы, любила собак и ходила в увеселительные заведения в длинных гольфах поверх капрона, коротких платьях и вязаных кофтах на несколько размеров больше положенного. У нее был персиковый блеск для губ и белая болонка Салли. Ее отец говорил на ломаном английском, а книжные шкафы в гостиной — сплошь обставлены литературой русских классиков. В ее комнате с желтыми, испещренными мелкими розовыми цветочками, обоями, и большой, двуспальной, застеленной кружевным покрывалом да разномастными очаровательными подушками, кроватью, висел на стене рисунок — портрет Наташи, вышедший из-под руки Роджерса.
Мы ходили в бар, где играла какая-то местная группа, и по окончании вечера я переобувалась в ее туфли на высоком каблуке, делясь собственными балетками, ибо она передвигалась с видимым трудом, натерев ноги. Обувь жала, а мои тапочки болтались на ее маленькой стопе и с шаркающим звуком плелись по асфальту, но происходящее почему-то вызывало глупую улыбку.
Она избегала разговоров о своей проблеме. Я не настаивала; только старалась не совсем умело забалтывать ее, тем самым не позволяя слишком часто прикладываться к яркому коктейлю со спиртным.