Мира иногда вздыхала, а иногда улыбалась. Я не мог точно понять, что она чувствует. Она могла застыть, как статуэтка, или заливисто рассмеяться. Каждый раз, когда я дразнил ее, сердце стучало в груди — срабатывала та вечная детская азартность, когда ты понимаешь, что играешь с огнём.
Но неприязнь между отрядами только крепла. Первый год не увенчался успехом.
Уехав домой, я так расстроился, что мы живем с ней в разных городах. Я целый год до следующего лета думал о ней и мечтал вновь увидеть. Я рвался в тот же самый лагерь, только ради нее. И думал, как сделать ее моей.
Во второй год вражда продолжилась. Но если на публике я притворялся, то в тылу делал все по ее завоеванию.
Я привез с собой целый пакет ее любимых конфет и тайно подкладывал ей в ящик, чтобы ее запасы никогда не заканчивались. В ее блокноте с рисунками прятал цветы, что собирал для нее в лагере. И в моменты, когда наступало перемирие, я разговаривал с ней, был милым и улыбался ей. А она улыбалась в ответ и не отказывалась общаться.
Я думал, вот оно. Она наконец-то заметила меня. В те часы, что мы проводили вместе, я чувствовал, что между нами зарождалось доверие. Но по мере того как смена заканчивалась, мой энтузиазм постепенно гас. Я оставался со своими чувствами наедине, а она как будто не замечала моих усилий.
В следующие два года я злился. На себя за глупость, наивность и надежду. На нее за то, что не замечала меня. В те годы и вражда между отрядами приобрела другие обороты. Но я не переставал любить ее и не поддавался обиде.
Я знал, что она будет моей.
Не знаю, как это возможно, но моя любовь к ней разгорелась сильнее, когда в тот первый день на последней смене я увидел ее. Она появилась как солнце, выглянувшее из-за туч. От этого внутри все потеплело.
На первой же дискотеке я отпугивал каждого, кто приглашал ее на танец. Она злилась, но после всего этого приняла мое предложение. В тот вечер я прямо сказал ей, что она мне нравится, что устал от всех игр и просто хочу, чтобы мы были вместе. В ее глазах читался шок и неверие.
После этого она несколько дней меня избегала. Но я терпеливо ждал, продолжая аккуратно ухаживать за ней.
Не прошло и недели, как она сама нашла меня и призналась, что и я всегда ей нравился. Это было невероятное чувство – знать, что это взаимно.
И тогда я ее поцеловал. Это был робкий, сладкий и даже неловкий первый поцелуй. После того, как наши губы встретились, мир вокруг исчез. Вся тревога и неопределенность вдруг рассеялись, оставив только легкость и счастье. Я чувствовал, как внутри меня что-то изменилось, уверенность заполнила пустоту, которую я так долго испытывал.
Я наконец-то смог это сделать. Мира была ожившей мечтой.
Объявив себя парой, нас уже невозможно было разлучить.
Наши вожатые, видя это, старались сделать так, чтобы отряды чаще взаимодействовали. Не все сразу это приняли, продолжая иногда пакостить друг другу. Но мы с Мирой в этом больше не принимали участие. Мы были поглощены друг другом.
Это были дни, когда я чувствовал себя самым счастливым. Я всегда держал ее за руку и обнимал, украдкой срывая поцелуи с ее губ. Продолжал таскать для нее яблоки из столовой и подкладывать конфеты. Смешил ее, когда ей было грустно.
Да и Мира, казалось, рядом со мной расцвела. Я заметил, что ее смех стал ещё громче, а глаза – ярче, как будто эта искра, которую мы разжигали вместе, освещала всё вокруг.
Она стала моим вечным летом.
Я не хотел считать дни до отъезда, не хотел с ней расставаться. Но я был уверен, что после лагеря мы все равно останемся друг у друга и сможем быть вместе.
Но в тот финальный день мое лето слишком быстро сменилось осенью. Я услышал тот роковой разговор, от которого все внутри перевернулось и сжалось. Я не верил ее словам.
Но она говорила это так уверенно, вкладывая в слова все отвращение. Я почувствовал себя преданным. Обманутым. В груди все разрывалось от боли, что становилось трудно дышать.