Но Лёха ничего не просил. Он вообще у меня никогда ничего не просил, даже когда мы сдружились до того, что он заезжал ко мне домой на Преображенку, а я к нему – в Рузу. Только реально повзрослев, я понял, что во время той безобразной истории на Дне Рождении у Нинки Лёха узнал во мне себя, уж больно я был похож на него 28-летнего. И очень уж он не хотел, чтобы моя судьба была также чудовищно искалечена, как его.
Когда Лёхе было 28, он был капитаном милиции и самым молодым в Москве зам по опер. Отделение милиции, где он служил, теперь называется ОМВД по району Хамовники. В отличие от меня, он действительно был юным дарованием. Не было тогда в Москве другого такого талантливого и перспективного руководителя уголовного розыска. Сгубили Лёху его тяга к слишком красивой жизни и слишком сильные оперативные позиции. В 1979 году он познакомился и тесно сошёлся с Вячеславом Кирилловичем. Тот в те годы вместе с Балдой, Сливой, Жуком и братьями Квантришвили под видом цветных бомбил теневиков и этой дружбе очень обрадовался. Лёха подгонял им милицейскую форму, информацию о сладких клиентах, а главное выполнял в банде функцию контрразведки против МУРовских разработок. Сам на разбои с Япончиком и Балдой ходил всего три раза. Естественно, что при таких «друзьях» все преступления на территории Лёхи раскрывались по оперативной информации и очень быстро, начальство нарадоваться не могло. А у него от больших денег совсем съехала крыша. Слишком шикарные по тем временам машины и шмотки, слишком красивые и дорогие барышни. Но продолжалось это недолго. Весной 81-го года Иваньков с Быковым лоханулись на Аркаше Нисензоне. Ну кто бы мог подумать, что трусливый еврейчик, ранее судимый за валюту, будет мусориться. И 14-го мая весь творческий коллектив приняли. Япончику, как организатору, выписали 14 лет, и освободился он только в 91-м по ходатайствам своих высокопоставленных покровителей. Балда, как обычно, отскочил на дурку. К Сливе и Жуку суд отнёсся с большим нисхождением, и получили они по десятке. Амиран и Отари вообще волшебным образом соскочили. А вот Лёхе на суде выписали больше большего, и он отъехал на Нижний Тагил на целых 16 лет и оттрубил там от звонка до звонка.
Пока он мотал срок он повзрослел и переоценил свои подходы к жизни. Когда я спросил его, как он умудрился не свихнуться, его ответ меня потряс. Лёха был не то, чтобы из хорошей, а из элитной семьи. Отец у него был народным художником СССР. Конечно, папа хотел, чтобы Алексей шёл по его стопам, и всячески учил его живописи. Но не в коня пошёл корм, юноша мечтал о романтике и, в результате, пошёл работать на угол. Но рисовать он умел. Это его и спасло во время долгого срока. Вспомнил, чему его учили в молодости, и начал писать. Кстати, музей Нижнетагильского исправительного учреждения весь завешан его работами.
В общем, в 97-м он вернулся в Москву совсем другим человеком с совсем другими ценностями. Вот только жаль, что ни люди, ни духовные ценности в то время уже были не нужны. А жить как-то было надо. Вячеслав Кириллович, который Лёхе очень благоволил, к тому времени стал уже не просто вором в законе, а иконой стиля. Лёха получил совершенно не воровское погонялово «Адвокат» и собрал вокруг себя группу единомышленников с красных зон, конченных отморозков, которых побаивались и «солнцевские», и «измайловские». Да и слово Япончика тоже имело вес.
А в середине 2000-х началось многолетнее и кровавое противостояние «тбилисских» и «кутаисских». Кириллыч принял сторону Деда Хасана и Лаши Руставского, но при этом выторговал для своих близких небывалые привилегии. Лёху он тоже не забыл, и в 2007-м, вопреки всем воровским законам, краснопёрый Лёха одел шапку. Других подобных случаев в истории криминальной России не имеется. Но корону он носил недолго. После того, как в июле 2009-го Вячеслава Кирилловича завалили у нашего любимого «Тайского слона», всем его близким пришлось нелегко. Господам Усояну и Шушанашвили они никем не приходились. В конце 2010-го года, сразу после похорон Тимура Ванского на Пятницком кладбище, Лёху пригласил на встречу Осетрина Старший. На встречу этот апельсин, помладше Лёхи на пятнадцать лет, приехал ещё с семью грузино-армянами, то ли тбилисскими, то ли кутаисскими, чёрт их разберёт. Уважаемый Эдуард Сергеевич задал Лёхе вопрос: «Может ли мент быть вором?» Лёха ответил, что воровские законы он знает и уважает, мент вором быть не может, а великий Япончик, мир его праху, с коронацией, безусловно, погорячился. Кроме того, Лёха отметил, что стар он стал для воровского хода и остаток жизни хочет посвятить рыбалке на берегу Рузского водохранилища. Обрадованный Осетрина объявил Лёхе, что он больше не вор, но человек правильный и поэтому они его отпускают.