Членов семьи он поделил на тех, с кем ему приятно, и тех, кто причиняет ему боль. Отец нес с собой только боль. Анита тоже, когда их никто не видел, она нередко поколачивала его, если он слишком ей надоедал. Ради старшей сестры он не пошевелил бы и пальцем. За мать, пусть его хоть сотню раз поколотит отец, он готов был пострадать, даже если она и причиняла ему иногда боль. А Бэрбель означала для него подаренную конфетку или поглаживание по шевелюре. Ради нее он поднял с земли камень.
Уве фон Бург вдруг ощутил острую боль в спине. Вскоре последовал сильный удар в затылок. С трудом поднявшись, он услыхал совсем рядом резкий окрик:
— Руки прочь!
Уве осторожно пощупал ушибленное место на голове, ощутил на пальцах липкую влажную массу и отчасти с удивлением, отчасти с ужасом заявил:
— Идиот, ты мне башку пробил.
Для Уве это было слишком. При всей любви и страсти, ему не хотелось рисковать головой, позволить разбить себе черепушку ради девушки, которая, по-видимому, была действительно слишком молода для него.
Он распрощался с Бэрбель прежде, чем до нее дошло, что случилось. Заплаканными глазами она посмотрела ему вслед и вскочила в надежде задержать. Но Уве не собирался больше участвовать в «развитии серьезных отношений». Он вышел на дорогу, сел на мопед и был таков.
А Бен остался. Глядя исподлобья, с гримасой неуверенности, он спросил:
— Прекрасно делает?
Похвали она его в сложившейся ситуации, погладь по щеке, и не было бы тринадцать лет спустя того ужасного лета. Я в этом уверена. Но я не хочу предвосхищать события и делать поспешные выводы, мне претит во всем случившемся обвинять пятнадцатилетнюю девочку. При том, что Труда уничтожила в печке важные доказательства, а полиция Лоберга не сочла нужным проинформировать прокуратуру об исчезновении Марлены Йенсен, а также не удосужилась даже проверить, действительно ли Свенья Краль затерялась среди кельнских наркоманов. Зная все эти факты, было бы несправедливо спихивать вину на Бэрбель. Но в одном не могу ее оправдать — в реакции, давшей толчок к случившемуся в будущем.
Когда Бэрбель поняла, кому она обязана столь быстрой переменой отношения Уве фон Бурга, она набросилась на брата. По интенсивности гнев ее был сравним с болью от потерянной любви. Уже ее первые удары ни в чем не уступали побоям Якоба. Сначала Бен по привычке покорно терпел. От четвертого или пятого удара попытался увернуться. Защищаясь, закрыл руками голову. В руках у него еще оставался камень. Из-за поднятой руки создалось впечатление, что он может им ударить.
Тогда Бэрбель огляделась в поисках оружия, нашла в траве толстый, длиной в руку сук и снова набросилась на брата. Когда она перестала его колотить, он уже не мог стоять. Он лежал на животе возле одеяла и даже не пошевелился, когда Бэрбель, громко всхлипывая, убежала прочь.
Более часа пролежал он, оглушенный болью, возле шерстяного покрывала, рядом с шахтой. Только благодаря положению на животе он не захлебнулся кровью. Нос и язык сильно кровоточили, а веки так опухли, что глаза почти не открывались. На подбородке, на лбу и на висках зияли раны. На правой щеке остался глубокий шрам от маленького камня в колечке, выигранном Бэрбель в автомате со жвачками, которое она постоянно носила как знак любви всей своей жизни.
Бэрбель побежала в сарай, бросилась в солому и стала рыдать, стенать, шепча имя Уве фон Бурга и одновременно осыпая проклятиями того идиота, из-за которого все приключилось; со всей страстью пятнадцатилетней души она желала ему смерти от чумы или другую ужасную кончину.
После десяти — тем временем уже стемнело — в сарай вошла Труда, искавшая Бена, увидела на соломе заплаканную дочь и попыталась узнать, кто ее довел до такого состояния. Из обрывочных слов «Уве… взял и уехал…» Труда сделала вывод, что старший сын Иллы и Тони обошелся с Бэрбель так же, как со многими другими девушками до нее.
По старой привычке, считая осмысленное занятие лучшим средством, заглушающим боль, она дала Бэрбель задание помочь ей в поисках Бена. Против воли Бэрбель поднялась, не проронив ни слова о том, что она сделала с Беном. Вдвоем они обошли сад, звали его, но никто не отзывался.
Труда заглянула в убежище на дереве, чем только привлекла внимание Герты Франкен, снова устроившейся на обычном своем месте с биноклем в руках. Она уже видела из окна драку и стала свидетельницей последующей жуткой сцены, о чем два дня спустя поведала Илле фон Бург.
Поскольку Бен лежал на животе в высокой траве, Труда не могла его видеть. К тому же она считала, что он побоится приблизиться к шахте. Труда надеялась найти сына на общинном лугу и целеустремленно направилась туда по проселочной дороге. Бэрбель повернула к яблоневому саду. Она знала, где оставила брата. Он так и лежал там до сих пор.
При приближении Бэрбель Бен наконец-то пошевелился и на животе пополз от нее прочь, вероятно от страха перед новыми побоями. Он зацепил конец шерстяного покрывала и поволок его за собой. Все ближе и ближе подползал он к шахте. Бэрбель ничего не предприняла, чтобы остановить брата или хотя бы позвать мать. Труда уже шла по проселочной дороге, ничего не видела и не слышала.
Сначала над стволом шахты оказалась голова Бена и плечи. Затем над ямой нависла грудь. Рыхлый грунт стал осыпаться. Бэрбель стояла столбом и только смотрела. Дерн с глиной и грязью провалился вниз, и он вместе с ними, не издав ни звука. Медленно, наподобие паруса, следом спустилось шерстяное покрывало.
Вначале эта шахта была глубиной двенадцать метров. Но с годами там накопилось много всякого хлама. Остатки старого жилого дома, кирпичи, балки старого сарая, выброшенная мебель. Нередко по ночам у яблоневого сада останавливался какой-нибудь автомобиль. Так деревенские жители освобождались от надоевших или ненужных предметов. Где-то среди всего этого покоились бесчисленные сломанные куклы и останки Алтеи Белаши. Поверх всего лежали сучья, пучки засохшей крапивы и чертополоха.
Всего две недели тому назад Якоб на поляне между яблонь навел относительный порядок, свалив в яму большую кучу мусора, так как скоро ему предстояло здесь косить траву. Этот хлам несколько смягчил падение Бена, когда он пролетел три метра. К ранам, нанесенным Бэрбель, прибавились еще несколько легких ушибов и царапин. Шерстяное покрывало спланировало на него, укрыв от ночной мглы.
Через четверть часа с озабоченным лицом в дом вернулась Труда. За ней медленно шла Бэрбель. После одиннадцати вечера Труда снова отправилась на поиски. На этот раз с ней пошел Якоб. Светя мощным фонарем, она осмотрела каждый закуток сарая, курятника, бегала по дороге между садом и полем, звала его, ласковыми словами уговаривала появиться.
Якоб еще раз заглянул в убежище на дереве, несколько минут осматривая в обоих направлениях погруженную в глубокую темень проселочную дорогу, и затем уговорил Труду вернуться вместе с ним домой. Если сейчас начать его искать в деревне, это может дойти до Эриха Йенсена, а тогда прощай, свобода Бена. Надо на ночь оставить открытой кухонную дверь и надеяться на его возвращение. Все-таки он всегда самостоятельно находил дорогу домой.
Хоть Якоб был прав, его слова не успокоили Труду. Ее переполняло дурное предчувствие, словно между матерью и сыном возникла некая телепатическая связь. И хотя Труда сразу прилегла, из-за колотящегося сердца она никак не могла успокоиться, тем более заснуть. Едва забрезжил рассвет, Труда уже снова была на ногах.
И вновь побежала в сарай, курятник, в сад и к убежищу на дереве. И при утренних лучах солнца она увидела то, что не могла заметить в темноте. С высоты убежища был ясно виден осыпавшийся край шахты. Она побежала в яблоневый сад, легла на живот и осторожно подползла как можно ближе к краю, чтобы заглянуть вниз.
Сначала ничего особенного она не заметила. Солнце стояло еще низко, и в глубине шахты зияла одна чернота. Но потом ей почудились какие-то шорохи. В первый момент ее сердце будто сдавила чья-то рука. Сколько раз она говорила Якобу: «Что туда упало, то пропало. Ни спуститься нельзя, ни достать. Того и смотри, засыплет самого».