Труда позвала сына, и он отозвался. Она услышала только слабые всхлипы в ответ.
— Боже мой! — прошептала Труда. Потом уже громче закричала: — Не бойся, я здесь. Я вытащу тебя. Только лежи спокойно, чтобы не свалиться еще глубже. Ты слышишь меня? Не двигайся, а то что-нибудь упадет на голову.
Поблизости никого, кто мог бы услышать ее крик, за исключением Герты Франкен, которая тоже ничего не предпринимала, да и не смогла бы без телефона ничем помочь. Труде пришлось вернуться в дом, чтобы привести Якоба. Если бы она сама лежала там внизу, ей было бы вдвое легче. С тяжелым сердцем она пыталась объяснить свои действия Бену, зная наверняка, что он не поймет ее и испугается, если она снова уйдет.
Это продолжалось всю первую половину дня и стало крайне дорогостоящей акцией, ни для кого в деревне не оставшейся незамеченной. Сначала Якоб пытался извлечь сына при поддержке Пауля Лесслера и Бруно Клоя, которых он вызвал на помощь по телефону. К ним также присоединился Отто Петцхольд и посоветовал вызвать пожарную команду. Вначале никто его не послушал.
Грунта осыпалось все больше, и Пауль Лесслер также пришел к мнению, что одними жердями и канатами им не обойтись и Якоб только рискует собственной жизнью. В ответ на это Бруно Клой предложил свои услуги, готовый вместо Якоба спуститься в шахту. Бруно считал, что если его засыплет, то при помощи крепкого каната, обвязанного вокруг пояса, его легко можно будет вытащить обратно. Это всего лишь плывун, под ним никто сразу не задохнется.
Для мужчин предложение Бруно было просто сумасбродной идеей и абсолютно излишней игрой в сильного мужчину. Для Труды означало совершенно другое. К подозрению, которое она уже почти два года носила в себе, добавилось еще одно. Она решила, что Бруно Клой наконец попытается устранить надоедливого свидетеля весьма элегантным способом. Потом он даже сможет утверждать, что, не щадя собственной жизни, сделал все возможное, чтобы спасти Бена. К сожалению, мальчик выскользнул из его рук, или он не смог его схватить, или еще что-нибудь вроде того.
Не говоря никому ни слова, Труда пошла к сараю, затем в дом, подняла телефонную трубку и набрала сигнал тревоги. Через двадцать минут из Лоберга прибыла добровольная пожарная команда. Длинными лестницами и досками мужчины обезопасили доступ к шахте, прежде чем доброволец с канатом, обвязанным вокруг живота, на лебедке спустился на три метра.
Прошел еще почти целый час, прежде чем Бен оказался в больнице скорой помощи. Труда стояла рядом и держала его за руку, в то время как врач обследовал ребра, голову и назначал рентгенограммы различных органов.
У него ничего не было сломано, но ушибами, гематомами и царапинами покрыто почти все тело. В больнице никто не заподозрил, что такое множество ран могло иметь и другие причины, помимо падения на глубину шахты. Бен получил компресс с фиксирующей повязкой вокруг грудной клетки, еще несколько с мазью на голову, руки и ноги, пузырь со льдом на глаза, широкие ленты пластырей на нос и щеки. Когда врач наконец отошел от него, Бен, словно мумия, лежал на белой простыне.
Труда подсела к нему, осторожно погладила немногие свободные от бинтов участки кожи и попыталась узнать, как он попал в шахту и не отправил ли его туда один из «спасателей». Сначала она услышала только странно безучастное «руки прочь». Из этой фразы Труда в первый момент заключила, что в случившемся несчастье ему никто не посодействовал.
— Да, да, — кивая, отозвалась Труда со слезами в глазах. — Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не смел близко подходить к шахте! Теперь видишь, что происходит, когда ты меня не слушаешь. Могло быть еще хуже. Что только тебе там было нужно?
— Сволочь, — пробормотал Бен.
Объятая ужасом Труда поднесла руку ко рту, нагнулась к нему поближе, чтобы никто не слышал, и спросила:
— Тебя сбросил туда Бруно? Если это сделал он, скажи наконец.
Он не ответил. Измученный болью, страхом и прочими переполнявшими его чувствами, он закрыл глаза.
26 августа 1995 года
Уже в пять утра Труда поднялась с постели. После всего, что Якоб рассказал о Хайнце Люкке, она почти не спала. Благодаря четырем кружкам пива в эту ночь Якоб спал крепче обычного. И не слышал, как жена встала и крадучись через прихожую отправилась в комнату Бена. Быстрый взгляд внутрь. Кровать пуста.
Труда прикрыла дверь, зашла в ванную и затем спустилась по лестнице. Села за кухонный стол, чувствуя тяжесть и онемение в теле, по самое горло наполненном серым месивом паники. Неужели Хайнц Люкка мог такое сделать? Приветливостью и плитками шоколада выдрессировать для себя убийцу? И ничего не нашли, потому что мужчина с рассудком позаботился о том, чтобы не осталось никаких следов? Возможно, Хайнц увозил трупы на машине? И не заметил, что несколько пустяков Бен оставил для себя.
Около шести Труда полностью запуталась в мыслях, ощущая отсутствие сына в кровати центнером свинца на своих плечах. Затем, собравшись с силами, поднялась, приготовила завтрак и разбудила Якоба.
«Не шуми, — сказала она мужу. — Бен еще спит».
Когда в семь часов Якоб покинул дом, Труда отправилась в курятник, в надежде найти Бена там. Для сына курятник всегда служил убежищем. Тем местом, где началась мистерия его жизни, когда он открыл для себя нежность пушистого комочка, а затем получил взбучку.
Надежды Труды не оправдались. В курятнике она нашла только несколько яиц. В кладке, расположенной около двери, лежало пять штук, еще теплых. Труда собрала все и, подняв полу халата, уложила их туда и, наклонившись, стала пробираться к выходу. В курятнике было сумеречно, но скоро ее глаза привыкли к полумраку. И тут она заметила матерчатую куклу в гнезде у стены слева. И обратила внимание на пеструю тряпку, надетую на куклу.
Придерживая одной рукой полу халата, другой, свободной, Труда взяла игрушку Бена и принялась рассматривать тряпку с наморщенным лбом. Яркого желтого цвета, в модных каталогах такой обозначают как «желтый неон», с многочисленными розовыми крапинками.
Труда опознала в тряпке трусики. Они были натянуты на куклу поверх пришитого к туловищу платья. Труда забыла про яйца, отпустила полу халата, сорвала трусики, усадила куклу обратно в гнездо, распрямилась, подошла к двери и принялась рассматривать находку на ярком утреннем свете.
Трусики были чистыми, не считая прилипшего кое-где куриного помета. Когда Труда поднесла их к носу, то ощутила слабый запах каких-то духов или стирального порошка. Никаких следов крови, ничего подозрительного. Беспорядочное биение сердца и боль, как от укола, прошедшего сквозь грудь, постепенно утихли.
Она помчалась к входной двери, далее — в кухню, бросила яркую, пеструю тряпку в направлении угольной плиты и увидела оставшуюся с вечера посуду — обе тарелки, ложку и вилку. Ножа не было! Труда была абсолютно уверена, что не мыла его вчера и не запирала на ключ. Непростительная халатность и то, что Якоб рассказал о Хайнце Люкке…
Несколько мгновений она стояла, ощущая, как спину то обжигает кипяток раскаяния, то леденит страх. Взгляд медленно блуждал от вилки к желтой тряпке на полу и обратно. Таких трусиков в доме никогда не было.
Чуть позже из старых газет разгорелся огонь. Среди прочих горела и та, которую Якоб отнес к стопке с макулатурой в подвал и о которой хотел поговорить во второй половине дня. Когда Труда склонилась над открытой плитой, чтобы предать трусики огню, она как раз успела увидеть, как безупречное кукольное лицо Марлены Йенсен в газете окрашивается в черный цвет, чтобы сразу погаснуть. Почти символическая картина.
Она нерешительно потерла ткань между пальцами, затем уронила желтые, как неон, трусики, как будто уже горящие сами по себе, в огонь. Они моментально сгорели.
Такой яркий, режущий глаза цвет, — кто мог такое носить? Труда задвинула конфорки на место и снова села за стол. «Девушке, самое большее, двадцать с небольшим, — сказал Якоб. — И она категорически отказалась от моего предложения подвезти ее до дверей Люкки». Они были такими легкомысленными, эти молодые современные женщины, ощущали себя сильными и не догадывались, что с ними может произойти все, что угодно.