И голос Ани проплыл мимо:
– Куть-куть-куть.
Витя заморгал, заново узнавая очертания двери в чулан, знакомый силуэт.
– Аня? – позвал.
Она кралась с чем-то острым в занесенной руке, не реагируя на его слова, двигаясь исключительно на обрывистое шептание Гриши и ровно призывая:
– Куть-куть-куть.
Витя шатко поднялся, приблизился к двери. У комода притаился Гриша. По диагонали от него, в углу чулана, сидела тварь. Аня включила фонарик смартфона – и та хрипло зарычала.
– Что это такое?! – ныл Гриша, зажмуриваясь, вжимаясь в комод. – Оно укусило меня, – хромал к окну. – Укусило.
– Войнуг!
– Тихо! – рявкнула Аня, перетягивая внимание войнуга на себя. – Куть-куть-куть, – манила пальцем, заводя руку с ножом за спину.
– Это не собака. Это совсем не собака, – в бреду твердил Гриша. – Нужно в окно. Здесь окно открыто.
Тварь зарычала, пригнулась, готовая атаковать в любую секунду.
– Не шевелиться, – прошептала Аня, прикидывала расстояние от двери до ловушки.
Три-четыре шага. Доски пола поскрипывали от ее движений. Витя стоял в проходе. Все обмерли, кроме крадущейся Ани. Шаг. Второй. «Ууууууаов». Монстр принюхался, с хрустом вытянул шею на пойманный запах. Гриша заорал и ринулся к окну. Через секунду крик его погас, а сам Гриша исчез в дыре погреба. Тварь бросилась пумой на сестру, в два прыжка повалив ее на пол. Витя метнулся следом. Вынув зубы из заслоняющей шею руки, войнуг оставил Аню, шипя и оскаливаясь на отчаянные удары Вити. Внутри твари заклокотало рычание. Аня извернулась, вонзила нож в рваную грудину монстра.
Дом сотряс голос отца:
– Витя? Эй! Что за шум?
Тварь гортанно завыла, изломанной лапой царапая по рукояти. Язык свешивался из грязной челюсти с коронками – человеческой челюсти, выпирающей из черепа полусгнившим звеном. Тварь скулила, расшатывая рукоять ободранной лапой: нож выпал, покатился со стуком по доскам пола.
В кухне вспыхнул свет. Оклики отца будили стены. Монстр вздыбился, захрипел и в два прыжка скрылся за окном.
Витя схватил сестру за плечи:
– Ты цела? Цела?! – Заполошно выискивал раны.
Ее платье темнело слизкими пятнами, через правую щеку тянулся порез, рваные раны предплечья заливала кровь.
Аня смотрела пустым взглядом, повтором твердя:
– Я в него ударила. Ударила. Ножом. И ничего, Витя. Ничего!
Злой голос отца приближался: «Витька! Мать вашу, что происходит!».
– Витька, что здесь проис… – свет в чулане ослепил, вышиб дыхание внезапностью, – …ходит.
Со дна погреба донесся жалобный голос Гриши:
– Помогите! Ребят! Кто-нибудь?
Все в ужасе заглянули вниз.
– Ты жив? – крикнул Витя. – Рехнуться, цел там?
Гриша сидел на полу среди помятых картонных коробок, вжавшись в цементную стену щенком. Зацепленный при падении плед свисал с гвоздей сорванной ширмой.
– Не знаю, – приглушенно ответил. – Нога огнем горит. И голова… – Он скинул разорванный капюшон куртки, смотря из темноты недоверчиво, боясь покидать убежище. – Ее нет? Той… псины?
– Нет. Сиди! Я сейчас спущусь, – заверил Витя, скидывая веревочную лестницу.
– Эта тварь воняла трупаком. Трупаком. Это, блин, не собака. – Он утер нос рукой, а затем оторопело посмотрел на рукава светло-серой куртки, багровеющей разводами. – У вас есть нашатырь? – спросил сдавленно. Попытался подняться, снова рухнул марионеткой. – Отвернитесь. Кажется, меня сейчас вывернет.
Глава 12. Наживка
Спустя три дня детали нападения не воспринималось туманно-ужасным. Анальгетики ослабили снотворное действие, волнение осело на мутное дно памяти. Пришло осмысление.
Аня чувствовала угрозу ясно и неотвратимо. Угрозу ей, брату, любому в Сажном. Опасения подтвердились. И план бы сработал наверняка, если бы не вмешался случай. Но сколько еще таких случаев сыграют подножку Зверю? Одна, две, три помехи до окончательной расправы? Да, в тот раз палача спугнули. Раны зашили, вкололи лекарства, припрятали страхи. Но что делать теперь, когда угроза заявила о себе без оглядки? с готовностью быть уличенной, опознанной? Как долго случай может ограничивать ярость монстра? Сколько у могрости войнугов? Кто они? Где они?
Происшествие в доме Рудневых мало всколыхнуло общественность. Гриша бредил, что в дом пробралась бешеная собака, и волнение жителей сосредоточилось на бездомных псах. Поползали слухи о волках, о немедленном отстреле, охоте.
Аня сомневалась, что Гриша верил в собственные объяснения, – не теперь сочинять сказки, после разговора с ним. В больнице он выглядел испуганным, бледным от приступов рвоты и шока. На расспросы невразумительно твердил о плешивой псине и в подтверждение демонстрировал глубокие укусы на ноге. Часть отметин на укусах принадлежала человеческим зубам, но историю развивать не стали. Гриша молчал. Витя и она – тоже.