Глава 19. Потомки
Три месяца спустя.
Последняя неделя лета засушливо золотила травы. Послеобеденная жара рассеивалась ветвистыми тенями кладбища. Аня шагала по глинистым тропам, впервые радуясь непроницаемой тишине. Покой обыкновением жил в ровном дыхании, и только где-то на задворках памяти вздрагивали отголоски чудовищных испытаний.
Она обогнула братскую могилу, миновала разросшийся куст шиповника и уперлась взглядом в три красногранитных надгробия. К ней лицом задумчиво сидел Байчурин. В застегнутой черной ветровке он выглядел простуженно и бледно. Аня невольно взглянула на шифоновые оборки сарафана, потерла озябшие плечи. Могильные плиты холодили взгляд.
– Я боялась, что вы уехали, – обратилась она, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Три надгробия белели его фамилией. – Землянка заперта.
Байчурин в сутулом трауре кивнул медведем. Со стрижкой ежиком и выбритым лицом он казался незнакомцем, лапищи покоились замком на коленях.
– Извини. Мысли лезут. – Он посмотрел на нее, улыбаясь сжатой линией губ. – Я бы не уехал, не поговорив.
Аня тоже улыбнулась, гораздо открытие и непринужденнее, хотя и волновалась от наболевших вопросов.
– Как брат? – спросил Байчурин, угадывая в ней замешательство.
– Ох, Витя весь в заботах. Он поступил в вуз. Не верится просто! В Воронеж. Лесотехническая академия, да. – Она разгладила складку на оборке подола, не зная, чем занять руки. – Правда, сначала порывался уехать в Архангельск, потом – в Сыктывкар. Витя… – объяснила все сложности именем. – Когда уступили его планам, он согласился остаться с нами. Ну как с нами, – сожалела, – намерен жить в общежитии. Я переживаю…
Аня подавила вздох, храбрясь бравым защитником.
– Справится, – поддержал Байчурин. – После случившего – ватага народа только на пользу.
– Так дико, – признала она, заправляя волосы за уши. – Люди не догадываются: гуляют парочками, хохочут, грызутся в очередях. Первые дни я воспринимала их за сумасшедших. За пределами Сажного мне мир кажется вымыслом, а ведь должно быть наоборот. Здесь молчат о трагедии. – Аня пнуло носком камушек. – Алена поступила в Омске, ведь здесь измучили нервные срывы: местные доконали расспросами о похищении. Гриша у родственников в Феодосии. Что теперь ворошить память?
Аня зажмурилась. Торжественно-скорбный марш загремел из памяти. Люди вновь столпились на окраине кладбища, тронулось перешептывание. Надя сидела бледная, как мертвец, покачивая дочку на руках, отсутствуя взглядом. А Лора кричала. Она цеплялась за ручку гроба, родственники оттаскивали ее, но крик становился только громче, надрывистее, отчаяннее. Кровь стыла в жилах, и Аня усилием воли разжала кулаки. Эхо рыданий покатилось в землю.
– Ярмака похоронили, – произнесла скорбно. – Муха в колонии. Сыч в психбольнице.
– Выкрутился.
– Сыч себе шею резал. Я писала Насте, его сестре. Она навещала месяц назад, признается: обкусал себе руку по локоть. Кошмар.
Аня прижала ладони к лицу, будто умываясь. Байчурин похлопал ее по плечу.
– Могрость – редкая отрава. – Он хмурил брови, вращая узорную сталь печатки. – Ядовитое чувство одержимости ненавистью, но гложимое раскаянием. Проклятие жрецов, обрекших истребленных соплеменников не узнать покоя – и воплотить месть.
Аня нервно заломила пальцы.
– Вы так говорите… необычно.
– Рассказы отца вспомнил.
– Столько знаете – знаете гораздо больше и дольше. Как Дину.
Аня посмотрела с вызовом.
– Догадалась. – Байчурин отвернулся. – Разве я утаивал?
– Утаивали. Но зачем?
– Мрачная история. Для тебя – вдвойне.
– Я пришла ради ответов, – настаивала Аня. Она достала из оборок сарафана цепочку с серебряным кулоном. – «Темница грехов». Напоминание мне о Сажном. – Аня сжала кулак. – Когда вы познакомились с Диной? На самом деле?
Байчурин сидел истуканом с минуту, а потом сурово сообщил:
– Я впервые увидел Дину восьмилетней девочкой. Отец работал в милиции, поступил звонок из одной деревушки. Старик-егерь жаловался, что местный тракторист колотит жену день в день – никакой управы. Мы приехали вдвоем. Отец велел ждать в машине. Помню, солнце глаза так и резало. – Он прищурился в ясное небо. – Я смотрел на избу с разбитыми стеклами и боялся. Повсюду чернел лес. Ни души. Отец вернулся с топором в руке. Утирая кровь с лица, протолкнул на сиденье девочку. Она не проронила даже слезинки, будто восковая.
– Дина?
Байчурин смотрел на белую гравировку надгробия, как в зеркало. Призрак тех событий смотрел на него жалящим взглядом бородатого старика.