Эти мысли-воспоминания растравляли, от них хотелось метаться и кричать. И чем сильнее, чем отчетливее вспоминала она Виктора, тем все больше слабела и бледнела в ней злая мысль о том, что Виктор убил. «Задушил!» Виктор стал как бы раздваиваться для нее: Виктор «на нашей площадке» был одним человеком, а Виктор, который убил, — другим. Два различных человека, как различны мальчик, который приходит подстригать газоны, и продавец в знакомой лавке, как различны Табурин и Ив. О каждом надо думать отдельно, и соединять их никак и ни в чем нельзя. Ей было даже немного странно, что у этих двух различных Викторов было одно и то же имя, одно и то же лицо. И оба они связаны в одно.
Однажды вечером она позвала Табурина, отвела его в свою комнату и закрыла за собой дверь: не хотела, чтобы Елизавета Николаевна случайно услышала ее. Не села сама и не предложила Табурину сесть, а подошла к нему, положила ему руку на плечо и сказала так, что Табурин услышал, как важно для нее то, что она говорит.
— Я хочу сказать вам… Только вам! И пусть мама этого не знает. Хорошо?
— Если вы не хотите, чтобы она знала, так и не будет знать.
— А вот вам я скажу… Кому же я скажу, если не вам? А сказать я должна, ведь не могу же я держать в себе все!
— Да, скажите! — дружественно и серьезно ответил Табурин, не сводя с нее глаз.
Юлия Сергеевна сказала не сразу: сперва она что-то проверила в себе.
— Вот вы говорите: или казнь, или тюрьма! — давя в горле клубок, начала она. — Конечно, если казнь, то… то… Но если его не казнят, если тюрьма… Вы поймите меня! Если тюрьма, то я буду всегда с ним! Да, да! Около него! Меня, конечно, не пустят к нему, но я… близко! Я буду около него всегда близко! Я его ни за что не оставлю! И не говорите ничего, милый! — не то потребовала, не то попросила она. — Я сама это решила и сама это сделаю. А вы…
— А я, — с внезапной решимостью, в которой было даже что-то вдохновенное, подхватил Табурин, — я вот вас никогда не оставлю! Никогда! Колоссально никогда!
Он схватил руки Юлии Сергеевны и стал порывисто целовать их. А потом обнял ладонями ее голову и нежно прижал к себе.
— И вы… — почти шепотом сказала Юлия Сергеевна, не отнимая голову от его груди, — вы… Вы думаете все то же, что и раньше? Да? Все то же? Виктор не мог убить? Не мог и не убил? Правда ведь? Правда?
Глава 13
— ~Итак, — сказал Борс, — я уже могу ответить вам на те вопросы, которые вы мне на днях задали. Помните их?
— Еще бы! — всколыхнулся Табурин. — Колоссально помню!
— Я за это время два раза виделся с Поттером. И повторяю вам то, что уже сказал: он — молодец!
— Да?
— Для него главное — открыть правду. Он не цепляется за свои предположения, не упрямится из самолюбия, а рад каждому возражению и каждой дельной подсказке. Если бы вы знали, как внимательно и вдумчиво слушал он меня!
— Вы ему все сказали?
— Все. Не только задал ему ваши вопросы, но и передал ему и ваши соображения. И о Канзас-Сити, и о крепком сне Елизаветы Николаевны, и о том, что две улики, волос и пуговица, вызывают недоверие тем, что их две… Я, конечно, не скажу, что он поколебался, но он так крепко сжимал губы и смотрел на меня так пристально, что я видел: ни одно слово не пропало, он все учел. Мало того, он дал мне один шанс в пользу Виктора.
— Какой шанс?
— Вероятно, он вам понравится: он в вашем вкусе.
И Борс рассказал о том, как Виктор, уже арестованный, переступил через гусеницу, чтобы не раздавить ее. Табурин не выдержал и в восторге вскочил с места.
— Видите! Видите! — закричал он, прыгая и размахивая руками. — Я же говорил! Разве может человек, который щадит гусеницу, разве может он задушить? Сам задушить!..
— Не будем спешить с выводами! — серьезно остановил его Борс. — Будем покамест только накапливать факты.
— А на человека не будем обращать внимания? — огрызнулся Табурин. — Человек, это не факт?
— Будем считаться и с человеком. А эпизод с гусеницей я непременно запомню. Поттер его, конечно, не учтет, потому что учитывать такие эпизоды он даже и права не имеет, но в защитительной речи он мне очень пригодится: на нем кое-что можно будет построить! Вы знаете, что отметил Поттер? Не только то, что Виктор переступил через эту гусеницу, но, главным образом, то, в какой момент он через нее переступил. Ведь его тогда только что арестовали, и он, конечно, был взволнован, потрясен и уничтожен… До гусеницы ли было ему в ту минуту? В такую минуту не то, что на гусеницу, а и на ребенка наступишь. А он заметил и переступил через нее!