— Что это за пункт? Чего вы не можете объяснить?
— Цели! Цели убийства! — ударил кулаком по столу Табурин. — Для чего им было нужно убивать Георгия Васильевича?
— Кому это «им»? — вцепился в него Борс.
— Чертям! Вот тем, которые убили! Все для меня ясно, все до капельки: и кто окно отпер, хотя Виктор запер его, и почему Елизавета Николаевна спала так крепко, и кто, когда и где отрезал пуговицу от рукава Виктора, и кто вызвал Юлию Сергеевну в Канзас-Сити… Все мне ясно! Вы вот, может быть, даже не знаете, что Софья Андреевна в тот же вечер, напившись чая у Елизаветы Николаевны, помогла ей помыть чашки… А? Не знаете об этом? А я вот знаю! И мало того, знаю даже, почему она помогла их помыть. Знаю! Все знаю! Все для меня ясно! Но — цель? Цель, цель? — взъерошил он волосы на голове. — Я изо всех сил ищу эту цель, у меня мозоли на мозгах наросли, так сильно я ищу, а цели я никак не вижу! Хоть убейте меня, — не вижу!
— Насколько я могу понимать вас, — очень осторожно сказал Борс. — Вы в чем-то и как-то подозреваете госпожу Пинар и, кажется, даже Ива. Это для меня совершенно непонятно и, простите, кажется абсурдом. Вас увлекает ваш темперамент и дружба к Виктору, а поэтому вы придаете слишком большое значение случайным мыслям. О них я не могу даже думать… Согласитесь, что у Ива безукоризненное алиби, а Софья Андреевна… Не станете же вы предполагать, будто это она своими руками задушила Георгия Васильевича. Такая мысль чересчур фантастична, и не забывайте, что под окном был найден след мужской, а не женской ноги. Или вы думаете, что там стоял наемный убийца?
— Нет, я чепухи вообще никогда не думаю! Но ведь вы искажаете факты!
— Чем я их искажаю?
— А вот тем, что под окном был найден след не мужской ноги, а мужского ботинка!
— Да… Так что же?
— А то, что мужской ботинок мог быть надет и на женскую ногу!
— Гм… — невольно улыбнулся Борс. — У вас на все есть ответ!..
— Я же вам сказал: я все могу объяснить!
Борс задумался. Смотрел перед собой и слегка шевелил пальцами, что-то соображая или взвешивая. Время от времени он вскидывал глаза и вглядывался в Табурина. А потом, что-то решив, переменил позу.
— Ваша догадка правдоподобна, но недоказуема. Чем вы докажете ее? Чем вы докажете все ваши остальные догадки? Ведь они даже не на песке построены, а просто в воздухе висят. Самое же важное то, что в вашей картине, как вы сами признаете, нет главной части: нет цели убийства. А без нее самые хитроумные догадки не приведут ни к чему.
— А в вашем понимании цель есть? — угрюмо спросил Табурин.
— Несомненная: любовник убивает мужа, который мешает влюбленным. Боже мой! Ведь это же банальный случай!
— Пусть так! — резко тряхнул головой Табурин. — Пусть так! Но все же суть не в этом!
— В чем же?
— А в том, что убил не Виктор. В том, что он не мог убить. Понимаете? Не мог!
— Я знаю это ваше «не мог», хорошо понимаю его и отдаю ему должное. Оно достойно всяческого внимания, но, к сожалению, факты беспощадны. А поэтому мне думается так: конечно, наш Виктор не мог убить, но его чувства оказались сильнее его, он поддался им, попал им в плен и… и смог! Ваше «не мог», — это психология, милый Борис Михайлович, а психология очень изменчивая, и поэтому очень ненадежная почва.
Оба замолчали. Думали об одном, но каждый думал свое и по-своему. Время от времени взглядывали один на другого и, казалось, хотели что-то спросить или сказать, но не говорили ни слова: мешали собственные мысли.
— Скажите мне прямо вот что! — Наконец спросил Табурин. — Как вы расцениваете положение Виктора? Есть у него шансы?
— Поверьте, что я много думал об этом! — серьезно ответил Борс. — Эти шансы я искал и ищу во всем, где они могут быть. И вижу только такой шанс: так называемые смягчающие обстоятельства. Если ими можно будет убедить присяжных, то, вероятно, можно будет избежать трагедии.
— То есть электрического стула?
— Да! Другого шанса я покамест не вижу. Но смягчающих обстоятельств у меня тоже мало. Кроме того они все какие-то невесомые, их нельзя взять в руки.
— А не кажется ли вам, — осторожно и серьезно спросил Табурин, — что следует обдумать другой путь.
— Какой?
— Вы хотите искать снисхождения у присяжных: «Виновен, но заслуживает снисхождениия»… Да? А что, если строить защиту на другом?
— На чем же?
. — На недоказанности обвинения и на его неполноте? Или оно будет для присяжных доказано? Поколеблются ли они оттого, что невыяснен вызов в Канзас-Сити, а пуговица отрезана?
Борс ответил не сразу. Было видно, что он не хочет говорить наобум, а хочет отвечать за свои слова.