— И тоже легли спать?
— Да… Мне невыносимо спать захотелось. Весь этот вчерашний день меня измучил! Волнение, хлопоты… Павел так и не позвонил, не сказал, что с Верой…
— Значит, вы хорошо спали? — пытливо спросил Табурин, всматриваясь и вдумываясь. — Крепко?
— Очень крепко! И проснулась только утром, когда… когда…
Она опять запнулась и всхлипнула. Но Табурин, не позволяя ей отвлечься, продолжал спрашивать.
— А Софья Андреевна сразу же после чая уехала? Или посидела еще с полчаса?
— Нет, не сразу… Она даже помогла мне убрать со стола и посуду после чая помыть.
— Вот оно как! Это очень любезно!
— Я и не хотела, чтобы она беспокоилась… «Завтра, говорю, я утром сама помою!» А она смеется: «Я, говорит, терпеть не могу грязную посуду на ночь оставлять… Все должно быть с вечера прибрано!»
— И, значит, помыли?
— Помыли… Но… Погодите! — вспомнила и спохватилась Елизавета Николаевна. — А Вера? Что же с Верой?
— С Верой Сергеевной? — почему-то нахмурился Табурин. — О ней не беспокойтесь: жива, здорова и невредима.
— То есть как же это? А акцидент?
— А акцидента никакого и не было!
— Не было? — растерялась Елизавета Николаевна. — А как же… Как же… Зачем же вызывали?
— Вот этого-то я и не знаю! А знаю только то, что никто не поручал какой-то даме звонить сюда и вызывать Юлию Сергеевну в Канзас-Сити.
— Как же так? — не удивилась, а испугалась Елизавета Николаевна.
Табурин стал объяснять. По его словам, началось с того, что на аэродроме в Канзас-Сити их никто не встретил. Это очень встревожило Юлию Сергеевну, потому что она решила, что Павел Петрович в больнице у жены. «Значит, Вере очень плохо, если он там до сих пор сидит!» Они поехали к Родиным, чтобы узнать хоть что-нибудь у домашних, и были очень удивлены: и Вера Сергеевна, и Павел Петрович оказались дома, сидели, мирно разговаривали и их совсем не ждали. Конечно, все изумились: и Родины, и он с Юлией Сергеевной. Сначала долго не могли разобраться, а потом поняли, что телефонный вызов был чьей-то мистификацией. И когда поняли это, то встревожились еще больше, особенно Юлия Сергеевна. «Зачем? Зачем? — взволновалась она. — Это что-то нехорошее! Это очень нехорошее!» Понять и разгадать было, конечно, нельзя. «Да и сам-то я, — признался Табурин, — тоже заподозрил что-то неладное, хоть и уверял Юлию Сергеевну, что это только чья-то глупая шутка!» Так все расстроились и разволновались, что забыли протелефонировать Елизавете Николаевне, а когда вспомнили, то решили, что уже поздно, что она уже спит, и не захотели ее тревожить. Кое-как провели ночь, почти не спали и с первым же самолетом поспешили домой. «И вот…» — неопределенно заключил Табурин.
— Так что же все это значит? — широко раскрыв глаза, спросила Елизавета Николаевна: что-то очень страшное померещилось ей. Может быть, даже более страшное, чем само убийство.
Табурин развел руками.
— Ясно только одно: кому-то надо было, чтобы в эту ночь Юлии Сергеевны не было дома и чтобы Георгий Васильевич оставался в спальне один.
— Но кому же? Кому это было надо?
— Этого я еще не знаю! — насупился Табурин.
Но Елизавете Николаевне показалось, будто он уже все знает или по крайней мере подозревает, потому что что-то многозначительное и скрытное появилось на его лице. Он даже опустил глаза.
— И… И что же теперь делать? — совсем растерянно спросила Елизавета Николаевна.
— Кому? Вам? Вам нужно делать только одно, но очень важное: когда следователь будет вас спрашивать, ничего не путайте, ничего не скрывайте, говорите полную правду и говорите только то, что знаете. А все свои и чужие предположения и догадки, — очень значительно намекнул он на что-то, — оставьте при себе! — строго приказал он.
— Да, да! — закивала головой Елизавета Николаевна, хотя плохо понимала, что ей говорить. — Да, конечно, не надо путать и…
Она могла только соглашаться, тем более — с Табуриным. Думать же что-нибудь свое и решать по-своему она никак не могла и смотрела непонимающими глазами.
Табурин начал опять расспрашивать ее: что делала полиция? чего искала? нашла ли что-нибудь? Елизавета Николаевна сбивчиво и не совсем толково сказала ему про пуговицу, про открытое окно и про волос. Табурин во все это тотчас же вцепился и так сильно напружинился, что даже покраснел. Было видно, что много мыслей сразу налетело на него, и он, как всегда, попытался охватить их все сразу. Ноздри у него раздулись и стали вздрагивать, сам он, стоя на месте, заколыхался, а волосы у него на голове взъерошились.