— Я понимаю… Сколько?
— Таюн же у тебя нет?
— Нет, — едва услышал тихий ответ девушки Войцех. — Есть еще серьги. Посмотрите. Это настоящие бриллианты. Им больше ста лет. Мама говорит, что это антиквариат.
— Материны? Стырила что ли? — наглые кеды подтянулись, их обладательница, видимо, подалась через стол.
— Н-нет! Что вы! — вскрикнули босоножки, и остальные зашикали на нее. — Это фамильная ценность, передается от матери к дочери в день совершеннолетия, — снизила девушка голос до шепота.
— М-м-м, — разочарованно протянули кеды. — А мне показалось тебе не больше пятнадцати.
— Это генетика, мама тоже хорошо выглядит в свои пятьдесят, — пролепетали босоножки упавшим голосом. — Ну так что, берете?
— А не жалко? — процедили бархатные туфельки.
— За Андрейку не жалко. Зачем они мне, если его рядом не будет?
— Тогда закрой глаза и представь себе своего Андрейку в мельчайших деталях.
Разговоры затихли, и Войцех услышал, как расставляются на столе какие-то предметы, что-то шелестит и брякает. Готовятся к обряду, — подумал он.
Войцех напряженно соображал — что делать? Ситуация выходила наиглупейшая. Но хотелось получить из нее возможно больше выгоды. Он помнил, как Павлыч развенчал его обвинения в адрес старухи, поэтому надо было убедиться в том, что они действительно колдуньи. А что потом? — он боялся их спугнуть. Но и упускать не хотел. Пометавшись мыслями среди нескольких дерзких планов, вроде тех, что выскочить прямо сейчас и повязать их всей кучей путами, применив ахно-шокер, он все же успокоился на самом безрисковом — подождать, пока закончится обряд и проследить за ними, в особенности — за обладательницей стоптанных туфель и полных ног. Похоже, именно она тут заправила. Кто знает, из скольких человек состоит их тайное общество на самом деле, может и не Евдокия там главная вовсе, а есть кто-то еще, типа старухи Райхенбах, сидит в логове, как паук, плетет колдовские сети.
Но самое возмутительное во всем этом было то, что по отчетам ответственных за бытовое колдовство сотрудников полицмагии, всё в Малых Вещунах было тихо и спокойно. Что это? Халатность? Разгильдяйство? Или…
Войцех почувствовал запах воска — колдуньи зажгли свечи, и вскоре потянуло пряным запахом эфирных масел и жженых трав. А следом раздался ласковый и степенный говор Евдокии:
— Стану я, раба Настасья, благословясь,
пойду, перекрестясь,
из избы в двери, из двора в ворота,
выйду в чистое поле, в подводосточную сторону,
в подводосточной стороне стоит изба,
среди избы лежит доска,
под доской тоска.
Слова лились неторопливой мелодией, в которой Войцех чувствовал некий ритм. Голос у Евдокии, низкий, с приятной хрипотцой, словно был создан для таких вот напевов, вслушиваясь в которые, Войцех вдруг понял, что поток слов идет непрерывно. Евдокия не делала пауз между строками для того, чтобы набрать в грудь воздуха — вдыхая, она продолжала говорить.
Внезапно второй голос, принадлежащий обладательнице божественных икр и бархатных туфелек Марчелле, начал читать тот же самый заговор с самого начала:
— Стану я, раба Настасья, благословясь,
пойду, перекрестясь,
из избы в двери, из двора в ворота…
Сочный и нежный он наложился новым рисунком на фон низкого голоса Евдокии и слился с ним в дуэте. Только Евдокия продолжала начитывать заговор: «Плачет тоска, рыдает тоска, белого света дожидается…», и слышать это сочетание голосов и разночтение было необычно, мозг Войцеха попытался раздвоиться и угнаться сразу за обоими, отчего голова немного закружилась и поплыла. Он силился отделить один голос от другого, чтобы расслышать слова первого, как к этим двум присоединился третий:
— Стану я, раба Настасья, благословясь,
пойду, перекрестясь,
из избы в двери, из двора в ворота…
И теперь уже три голоса сливались в единый ритмичный говор, в котором трудно было разобрать отдельные слова и тем более фразы, но разложенный на голоса напев затягивал, было в нем то колдовское, к которому он всегда, с тех самых пор, как встретил старуху Райхенбах, хотел приобщиться и изучить глубже, досконально, потому что именно в нем крылась сила старухи, — но жизнь все время уводила его куда-то в другую сторону.
Вскоре он бросил попытки разобрать слова заговора и просто слушал, а потом незаметно для себя погрузился в мысли о том, что произошло с ним за последний день. Закрыв глаза, он вдруг так ясно увидел Гошу, ее крепкую фигуру, услышал ее приятный и решительный голос. Почувствовал ту притягательную силу, которой обладали некоторые, немногие русские, с которыми ему приходилось общаться, в бурлаках. Откуда это в ней? — думал он. — Она живет так, будто бы не нуждается в ахно-энергии. Весь мир нуждается, а она нет. И тем не менее она ищет ее, и хочет что-то понять, узнать. Вопреки. Все давно успокоились — пять десятилетий исследований и никаких сомнений в природе бурлаков: если человек пуст, значит он пуст, и ахно-волнам в нем взяться просто неоткуда. А она ищет. Зачем? Что и кому она хочет доказать?