Скоро безглазый пассажир сидел в плацкартном полупустом вагоне, который мирно грохотал по направлению к Белорельску. На обмороженном столике звенел стакан с ледышкой замерзшего чая в железном подстаканнике. Все соседи по купленным местам в страхе перебрались подальше к тамбурам. Старик ничего не делал, он просто смотрел пустыми глазницами в окно, за котором текли замороженные коричневые поля, ледяные лужи и перекошенные избы на фоне бесконечного леса. Причина бегства попутчиков была не столько во внешнем виде старика, сколько в его незримой ауре. Это высохшее тело испускало вокруг дикий холод. Сиденье, на котором сидел Шьяка, покрылось тонкой коркой льда. Пластиковые переборки между плацкартными отделениями оплелись черной паутиной и лопались от низкой температуры. Пухленькая проводница в тесноте служебного купе куталась в две шубы и толстыми губами молилась о спасении души.
До больницы №2 на улице Коммунаров старик шагал в ночи от самого вокзала Белорельска, где он сошел провожаемый сотней испуганных глаз в перешептывающихся вагонах. Даже самые скептические и атеистичные пассажиры уверовали, что попали на один поезд со Смертью. Чем ближе Шьяка подбирался к Льоне, тем сильнее пульсировала его внутренняя сила всепоглощающего тлена. Воробьи на деревьях падали ледышками на заснеженный тротуар там, где проходил двухметровый старик. Случайные встречные прохожие подкашивались от сердечного приступа, валились наземь от стремительно выросшей опухоли в мозгах, падали навзничь от инсульта, а более счастливые просто кричали от внезапного обморожения и бежали прочь от одиночного пешехода. Шьяка втягивал в себя окружающее тепло, забирал всю энергию, а взамен отдавал лишь холод. За свою бесконечно долгую жизнь он успел поглотить несметное количество империй, раздавил в прах миллиарды пышных цивилизаций, разжевал в муку триллионы звездных систем, а теперь имел все шансы, наконец, добраться до самого вкусного обеда. Льона… Она манила его, как сочный трюфель искушенную свинью.
Безглазый Шьяка вырос перед регистрационной стойкой, как отвратительное человекоподобное насекомое. В черных провалах глазниц медсестра с блестяшкой в носу увидела собственное угасание и смерть седой старушкой в пропитанной мочой постели. Она закричала, но крик резко прервался, скованный льдом. Молодое тело намертво заморозилось в предвоплевой агонии, словно ее только что выбросили в черный вакуум космоса.
Шьяка снова выдал жуткую улыбку, шумно вдохнул больничного воздуха и двинул в коридор с тысячью запахов лекарств и страданий….. Льона лежала где-то там, в глубине. Красивая. Беззащитная. Он чувствовал ее каждой клеточкой старого высохшего тела.
***
Факелы соорудили из кучи телогрейного тряпья в бетонном колодце, который каждую зиму служил чьим-то пунктом выживания. Труба с горячей водой вела как раз к подвальным коммуникациям больничного комплекса. Митяй хорошо знал, что этим контрабандным путем часто пользовались больные, которым сильно хотелось нарушить режим, чтобы подорвать здоровье запрещенным алкоголем. Впереди с огнем шел сам якут, за ним сразу Мохов, а в конце со вторым факелом замыкал Кислый. Под ногами шныряли крысы, но это никого не волновало. Подростки с легким волнением перешептывались перед грядущим испытанием. Одно дело дубасить чужаков за сигаретку и совсем другое защищать труп от загадочного безглазого существа.
Мохов невольно вцепился в зеленые цифры в глазу «39,347», которые связывали его с большой теплой китайской цивилизацией. Здесь в темной бетонной тесноте подземной ветки городской теплотрассы Гонконг казался вымышленным городом с миллионом огней.
Скоро молодой якут нагнулся к земле и с удовольствием сообщил, что они в больнице. Они все выбрались через железную заслонку в стене подвальных переходов между отделениями и моргом.
Шьяка выставил костлявые руки в стороны и медленно двигал по желтому коридору, минуя процедурные кабинеты прямо к тупиковой двери в конце, которая выводила на лестницу в подвальную часть больницы. Санитары и медсестры на его пути застывали, как фигурные ледяные изваяния. Стены покрывались белой изморозью. Колбочки с кровью и банки с мочой на железных подносах лопались со взрывом осколков от резкого понижения температуры.