- Ты ищешь лиловые одежды?
Мохов вздрогнул, повернулся на стуле и, вдруг, увидел на шее монаха татуировку красного дракона.
- Простите? – отозвался он дрожащим голосом.
- Сядь напротив, – велел монах, продолжая наслаждаться жасминовым чаем.
Мохов перебрался за столик старика и уставился на него глазами, полными мольбы и отчаяния. На морщинистом лице архата сияла чуть заметная улыбка мудрости.
- Клеша неведения изводит тебя, – архат смотрел на собеседника, как старый строгий наставник. – Вернись к истоку. Там найдешь избавление.
- К истоку? Вы хотите сказать в Россию? На Волгу? – карьерист Чоки Индастриез сейчас походил на растерянного ребенка. – Там я найду эту девушку? Она мое избавление?
Старый буддист взял палочками клёцку, ловко отправил её в рот, после чего принялся жевать с методичностью коровы.
- Пройди этот путь сам, – изрёк архат, перестав работать челюстями. – Больше не спрашивай. Теперь иди.
В пять утра, когда Мохов уже вовсю собирал дорожную сумку в своих холостяцких апартаментах, цифра «344» в его глазу-дисплее сменилась на «345». В девять утра он вылетел из аэропорта Чхеклапкок ближайшим рейсом на Москву.
Глава 2.Льона
Двадцать пятого ноября в начале третьего ночи арендованная синяя хонда Мохова прорезала морозный воздух, приближаясь по пустынному шоссе к родному Белорельску. Снаружи температура упала до минус пяти градусов Цельсия. И хотя в салоне было жарко, а земля еще не полностью покрылась снегом, Мохов чувствовал знакомый русский холод по яркому блеску звезд в черном космосе, по закоченевшей грязи на обочинах, по качающимся на ветру верхушкам деревьев хвойного леса, росшего по обеим сторонам дороги. Зеленые цифры в левом глазу на фоне русских пейзажей выглядели одиноко.
Дорога вымотала его. В изнурительном перелете из азиатских тропиков в северные широты ему так и не удалось поспать. Образ рыжей девицы преследовал его даже в самолете. Столица встретила сильным ветром со снежной крупой. Одетый в костюм-тройку Мохов в срочном порядке купил в московском аэропорту пуховик, рукавицы, шарф и вязанную шапочку. После этого пришлось несколько долгих часов торчать в Домодедово, ожидая самолета до Саратова.
Мохов не знал в точности, что будет делать в Белорельске. Сначала нужно найти гостиницу, смутно думал он, ощущая легкую дрожь волнения. А с утра пойти к тому злосчастному дому на окраине…Кто знает, может ему повезет и она будет там. Разумеется, все это походило на безумие. Ехать искать какую-то эфемерную незнакомку в городе, который не видел почти четверть века.
За роем мыслей в голове Мохов не заметил, как после долго подъема на небольшой холм с шоссе открылся вид на желтые огни Белорельска. Он увидел череду гигантских труб, из которых валил плотный дым, увидел цепь фонарей, обозначавших главные улицы, увидел серые коробчатые многоэтажки, в которых кое-где мерцали окна. Лес вдоль обочин резко поредел, справа замелькали бетонные заборы, за которыми на морозе поблескивали серые металлические бока гигантских трансформаторов. Слева открылась пустошь с городской свалкой.
Вид городских огней всколыхнул настоящую бурю эмоции. Первые несколько секунд его едва ли не парализовало от зрелища, словно он увидел призрак. На кончике пальцев покалывали иголки волнения, заморский путник узнавал общие очертания далеких улиц, местоположение отдельных строений. Да, город вырос, но это был тот самый город, где прошло его детство.
После съезда с холма шоссе пересекала железная дорога. В ночи проревел гудок поезда. Синяя хонда остановилась перед опущенным шлагбаумом. С теплой ностальгией Мохов вспомнил, как переходил эти рельсы тысячу раз в походе с друзьями на лесные озера. На другой стороне переезда изуродованным силуэтом горбилась остановка из грязного обшарпанного кирпича. Чем дольше он смотрел на это жалкое строение, тем неистовее в нем трепыхала сладкая боль ностальгии.
И вдруг тьма под бетонным перекрытием остановки будто бы всколыхнулась. Мохов прищурился, прислонившись к лобовому стеклу, но тут слева засвистел, запыхтел, загрохотал длинный грузовой состав. Товарняк тащил открытые полувагоны. Над каждым из них мерцало золотистое марево, а через края пересыпался необычайно яркий желтый песок. Самым удивительным было то, что песчинки, ссыпаясь в воздух, как бы гасли и становились черными.
Чудесное явление продолжалось долгих три минуты, пока, наконец, не пронесся последний вагон. Неожиданно, будто убрали театральную ширму, на той стороне переезда поменялась мизансцена. Сейчас на остановке совершенно точно стояла высокая человеческая фигура в пышной серой шубе до земли. Лицо скрывал глубокий капюшон.