Грис ответил не сразу, что было весьма и весьма красноречиво. Саша боялась поднять глаза и от необходимости занять руки терла тряпочкой красное стекло. Потрескивающим, как поленья в печи голосом, он, наконец, сказал: – Миритоэ, сердца вольные. Грис хотел бы слышать тебя и говорить без смущения. Я не обижу тебя, Саша. Смотри смелее. И не поставлю в неудобное положение. Ты всегда будешь находиться только в удобном положении.
Перенося структуру построения речи, предложений на вестнический язык, по понятным причинам, Саша по умолчанию использует структуру русского языка, его обороты и устоявшиеся выражения. Оттого иногда получаются забавные словесные повороты, когда вестники берут ее структуру речи, обороты и устоявшиеся выражения и переносят на свой язык. Саша улыбнулась в кулак и глубоко вдохнула и погасила смешинку.
– Приходи в вестнический зал, где много вестников. Ты обещала рассказать о Земле, почитать стихи на родном языке. Мне интересно.
– Хорошо, – шепнула девушка и поймала испепеляющий взгляд Илии, – я рада, что мы объяснились.
Красное стеклышко осторожно вывернулось из Сашиных рук и зависло на уровне глаз, разрослось, стало терять массу, стало полупрозрачным, а маленький кусочек этого стекла перестал быть материей, разбился на мелкие частицы так, что можно нести в класс физики, как наглядное пособие.
– Это образцы, по которым можно собрать такие красивые стекла. Компоненты лежат в других ящиках, а это – эталон.
– О! Ааааа, – поняла Саша, – вот почему…я бы не сразу догадалась. Ну, конечно, опробовано и выбрано. Лучший вариант.
– Ам. Мне не терпится спросить твоего мнения.
– Да, драгэти.
– Я всё думаю о словах Ральфа Форста. Об этих потомков, которые договорились с мори об обмене: мори получают еду и расплачиваются людьми. Не понятно только зачем им люди. Не важно. Теперь мы тоже сможем меняться. Думаю, сами предложим Катарацу такой вариант сосуществования и …, – и вдруг на Сашу стало что-то оседать. Она стояла боком и не сразу поняла, что происходит и не смогла удержать Гриса от падения. Он завалился на нее и стал падать на пол и всё, что смогла сделать девушка в этой ситуации – уберечь его голову от удара о каменный пол. Илия закричала, поднос грохнулся вниз, Отика в какие-то мгновения оказался рядом. С лица драгэти спали краски жизни и он был без сознания, а когда Отика потряс его, то драгэти ненадолго открыл глаза и успел сделать несколько глотков риспийского отвара трав бессмертия и снова закрыл глаза и не отзывался на имя.
– Аорон! Рон! – закричал Отика, – Рон, помоги нам! На помощь!
Все трое прислушались, и прозвучал самый пугающий ответ. Тишина. Тишины ведь не должно быть, тишина к этому счастливому дню совсем не подходит, тишина предрекает что-то зловещее, тишина усмехается и говорит: – Нет, твоим страхам не почудилось.
Саша подскочила и хотела бежать к Аорону, но Отика поймал ее за руку, приложил палец к губам и шепнул: – Тихо. Тихо. Может они просто вышли и не слышат. Делай, что скажу, – и тут же отодвинул от Гриса Илию и строго, даже с жестокостью в голосе, совсем не свойственной его натуре, сказал: – Еще раз дотронешься до него или попытаешься это сделать, я убью тебя.
– Я ничего плохого не делала, господин, – испуганно пролепетала сэвилья.
– Это отравление. Ты была здесь, когда драгэти и вестники вышли.
– Я искала…искала посуду, – обиженно ответила Илия, взглядом указала на кубки и с тоской, и болью посмотрела на беспомощного драгэти и заломила руки: – Не уходи. Только не уходи. Всё пустое.
– Замолчи. Не издавай ни звука. Иди вперед, чтобы я тебя видел. Солноэ! Саша! Давай, помоги.
В этот теплый день мало кто надел плащ, но Грис был в плаще. Расстегнув его у горла, Отика послушал сердцебиение Гриса, приложив ухо к груди, кивнул, что всё в порядке и вытащил плащ из-под головы драгэти, так что они использовали плащ как средство перемещения и вдвоем потащили его к выходу. Как хотелось услышать голос Аорона! Как хотелось с облегчением вздохнуть, отмахнуться от едкого напряжения и сказать и посмеяться над нелепостью собственных подозрений. Ну где же ты милый. Скажи хоть слово, тишина пугает меня.